Примечание Дэвида З.: Марк опять про «природу, которая прячет»? Это что, он теперь доктор Дулиттл? Серьёзно, эти медики думают, что пялясь в микроскоп, найдут смысл жизни. А я сижу, переписываю, и думаю: кому это вообще надо? Наверное, кому-то сверху, кто хочет отчёт для галочки.
Анализ тканей Элизы для проекта «D.E.L.I.A.» подтвердил аномалии в структуре клеток, схожие с L и I, но без доказательств мутаций. Оборудование (Nikon Eclipse, Perkin-Elmer) не справляется, а денег на секвенирование, как обычно, нет. Комиссия отложила тесты, и я не удивлён — это всё равно что искать чёрную кошку в тёмной комнате.
Примечание Дэвида З.: Ищем кошку, которой нет, а коллеги воображают себя спасителями человечества. Они что, думают, что найдут лекарство от рака в этих старых костях? Я бы поставил на то, что наш кофеварка сломается раньше, чем они найдут хоть что-то полезное.
Дневник. 6 июля
Я сижу в мотеле в Бруклине, 6 июля 2000 года, в комнате, где кровать скрипит, как старый шкаф, а за окном мигает неоновая вывеска «Motel» с отваливающейся буквой «M». Пахнет сыростью и дешёвым мылом, а в голове — каша от всего, что произошло за эти дни. Нью-Йорк гудит за окном, как огромный улей, и я, Сухов, с моим потёртым Хэллоуинским плащом, чувствую себя то ли героем, то ли клоуном в этом будущем. Всё началось 29 июня, когда я сел в самолёт в Пулково, и до сих пор не верится, что я тут, в Америке. Пишу добросовестно, как обещал себе, пока башка не лопнет от впечатлений. Чёрт, это другой мир, но люди тут — не боги, а такие же, как мы, жрут, пьют и толкаются в очередях.
В Пулково 29 июня я стоял у стойки регистрации, сжимая чемодан с треснувшей ручкой и билет, который мне сунул майор Иванов. Хэллоуинский плащ висел на плече, как броня, без него я бы, наверное, сбежал обратно в хрущёвку. Аэропорт гудел: тётки с баулами орали на детей, запах кофе из ларька смешивался с вонью пота, а громкоговоритель хрипел: «Рейс на Москву задерживается.» Я чуть не заорал от нервов — ну как же, Сухов, ты почти в Штатах, а тут задержки! Марк Т., этот американец в пиджаке, лыбился рядом, будто всё это — пикник, а Иванов, как танк, проверял мои бумажки. Когда объявили посадку, я чуть не споткнулся о собственный чемодан, сердце колотилось, как в Афгане под обстрелом. Стюардесса, с причёской, как у продавщицы из «Продуктов», посмотрела на мой билет и буркнула: «Проходите, Сухов, 12А.» Я втащил чемодан в Ту-154, узкий, как маршрутка, и плюхнулся у прохода. Плащ зацепился за подлокотник, я чертыхнулся — вот тебе и герой, Дима. Марк сел у окна, а Иванов уже храпел через два кресла. Самолёт загудел, как старый пылесос, и я подумал: «Ну, Сухов, держись, ты летишь в новый мир.»
Перелёт до Москвы был коротким, но нервным. Самолёт, старый Ту-154, гудел, как трактор, а в салоне пахло керосином и чьим-то одеколоном. Стюардесса, с лицом, как у продавщицы из ларька, раздала еду: резиновую курицу с гречкой и пластиковый стаканчик с чаем, который пах, как заварка из бабушкиного буфета. Я поковырял курицу, съел пирожок с капустой из свёртка — он был холодный, но родной, питерский. Марк сидел рядом, листал журнал с рекламой Nokia 3310, и что-то бубнил про Америку. Иванов переводил: «Господин Марк говорит, в Нью-Йорке тебя ждёт новый мир.» Я только хмыкнул: «Новый мир? Посмотрим, не сожрёт ли он меня.» В иллюминаторе — облака, серые, как питерское небо, и я вдруг подумал: а что, если я не вернусь? Нева, голуби, ларьки с «Явой» — всё это будто растворялось с каждым километром.
В Москве, в Шереметьево, было ещё хуже. Аэропорт — как базар: толпы, очереди, запах пота и дешёвых сигарет. На пересадке мы с Марком и Ивановым ждали часов пять. Я купил кофе в пластиковом стакане, такой же горький, как в Пулково, и подумал: вот, американцы — люди, пьют ту же бурду, что и мы. Марк, правда, заказал какой-то сэндвич с индейкой, завернутый в бумагу с логотипом, и жевал его с таким видом, будто это деликатес. Я смотрел на него и думал: ну, точно не бог, просто мужик с сэндвичем. Иванов, как всегда, был спокоен, как танк, проверял наши билеты и говорил: «Сухов, не трынди, всё под контролем.» Я только кивал, потея в своём плаще, и думал: чёрт, я реально лечу за океан. В голове крутилось: небоскрёбы, Таймс-сквер, как в фильмах с Ван Даммом, но я-то — Сухов, с паяльником и похмельем.
Перелёт через Атлантику — это было что-то. Самолёт, «Боинг» какой-то, выглядел новее, чем наш Ту-154, но всё равно гудел, как пылесос. Салон был набит под завязку: бизнесмены в костюмах, тётки с детьми, пара хиппи с длинными волосами, пахнущими чем-то травяным. Я сидел у прохода, Марк — у окна, а Иванов дремал, уронив голову на подлокотник. Стюардесса, на этот раз американка, с улыбкой, как в рекламе зубной пасты, раздала еду: кусок пиццы, салат в пластиковой коробке и сок в картонке. Пицца была странная — сыр тянулся, как резина, но я съел всё, потому что бабушкины пирожки кончились ещё в Москве. Сок был приторно-сладкий, с надписью «Tropicana», и я подумал: вот оно, американское изобилие, а на вкус — как компот из детского сада, только в красивой упаковке. Это был первый знак, что американцы — не боги, а такие же люди, которые пьют сок и жрут резиновую пиццу.