Попытался ещё что-то сказать, чтобы не молчать, как дурак. «This... like movie, yes? Hollywood?» — выдавил я, чувствуя, как лицо краснеет от стыда за свой ломаный английский. Марк опять кивнул, лыбится, как кот из рекламы, и отвечает: «Hollywood, yes! New York — best movie!» Я только руками развёл: чёрт, он меня не понимает, а я его — тем более. Вспомнил Иванова, как он чётко переводил каждое слово Марка в Питере, и тоска кольнула, как иголка. Без майора я — как без компаса, сижу в этом такси, в этом чужом мире, и пытаюсь сложить два слова, будто школьник на экзамене. Но Марк всё равно кивает, будто мы лучшие друзья, и это немного успокаивает. Может, он не бог, а просто нормальный мужик, который тоже не знает, как со мной говорить.
Такси неслось по шоссе, потом свернуло в Бруклин, где дома стали ниже, но всё равно сверкали неоном. Уличные фонари горели, как факелы, а тротуары были забиты людьми: кто-то тащил пакеты из супермаркета, кто-то курил у ларька с хот-догами. Запах еды пробивался даже через закрытое окно — жирный, как от шавермы, но с каким-то сладковатым оттенком. Я подумал: вот, даже тут жратва пахнет, как у нас, только в красивой обёртке. Это был ещё один знак, что американцы — не небожители, а такие же, как мы, просто с кучей вывесок и машин. Водитель вдруг врубил радио, и из динамиков полилась какая-то попса — кажется, Backstreet Boys, я слышал эту песню в Питере, в клубе на Невском. «Shape of My Heart», что ли? Я фыркнул: ну точно, люди, даже музыка у них наша, только громче.
Я повернулся к Марку, решив ещё раз попытать счастья с английским. «This motel... good?» — спросил я, стараясь не звучать, как полный идиот. Марк кивнул, как заводной, и выдал: «Good, Dmitry, cheap and good!» Я только вздохнул: «Чип, блин, лишь бы клопов не было.» Это я сказал по-русски, и Марк, конечно, ничего не понял, но всё равно лыбится, как будто я анекдот рассказал. Я смотрел на него и думал: вот, Сухов, ты в Нью-Йорке, в такси, с американцем, который кивает, как болванчик, а ты лепишь слова, как первоклассник. Но в груди горело — чёрт, это же мой шанс! Неважно, что я говорю, как пьяный матрос, что Марк не понимает, а я потею в своём плаще. Это Америка, это будущее, и я здесь, с чемоданом и надеждой, что не облажаюсь.
Такси затормозило у мотеля под мигающей неоновой вывеской, которая жужжала, как сломанный трансформатор. Я вылез, таща чемодан, и огляделся: низкое здание, краска облупилась, окна мутные, будто их сто лет не мыли. Марк хлопнул водителя по плечу, сунул ему пару баксов, и жёлтое такси укатило, сигналя, как псих. Я стоял, потея в своём плаще, и думал: это что, Америка? Выглядит, как питерская гостиница на Лиговке, только с неоном. Чёрт, местами даже похуже — у нас хоть окна моют перед приездом иностранцев. Марк лыбился, как обычно, и махнул рукой к входу: «Come, Dmitry, check-in!» Я кивнул, хотя в голове крутилось: «Чек-ин, блин, лишь бы клопов не было.»
Внутри мотеля пахло сыростью, дешёвым одеколоном и кофе из автомата в углу. Стойка регистрации — деревянная, с царапинами, за ней тётка лет пятидесяти, с крашеными рыжими волосами и очками на цепочке. Она жевала жвачку, как таксист, и листала журнал с Бритни Спирс на обложке. Марк что-то затараторил на английском, быстро, как пулемёт, а я уловил только «reservation» и «Dmitry». Тётка глянула на меня, как на бродягу, буркнула: «Passport, credit card.» Я сунул загранпаспорт, а Марк махнул рукой: «No card, I pay!» Она пожала плечами, ткнула что-то в компьютер — здоровенный ящик с монитором, как в фильмах про хакеров, — и выдала ключ с пластиковым брелоком. «Room 12, second floor,» — пробормотала она, возвращаясь к своему журналу. Я выдавил: «Thank you... very much,» — чувствуя, как акцент режет уши, и подумал: где ты, Иванов? Майор бы сейчас перевёл, не моргнув, а я тут, как дурак, леплю слова, будто школьник. Марк кивнул, будто я сказал что-то умное, и потащил меня к лестнице.
Комната 12 оказалась тесной, с обоями в цветочек, которые отклеивались в углу, как в моей хрущёвке. Кровать скрипела, как старый диван бабушки, а на тумбочке стоял телевизор Sony Trinitron — здоровый, с выпуклым экраном, явно крутой для здешних. Я включил его: по CNN шли новости про выборы, какой-то Буш против Гора, и я подумал: ну, хоть телевизор не «Рубин», уже прогресс. Но запах сырости и пятна на ковре напомнили Питер — американцы, похоже, тоже не парятся с уборкой. Марк бросил мой чемодан у кровати, сказал: «Rest, Dmitry, tomorrow institute!» Я кивнул, пробормотав: «Institute... good, yes?» Он лыбится, как кот из рекламы, и ушёл, пообещав зайти утром. Я остался один, в этой комнате, где пахло, как в дешёвой бане, и думал: чёрт, завтра я увижу этот их институт, встречу коллег. Неужели это мой шанс, или я опять вляпаюсь?
Есть хотелось так, что живот сводило. Марк, уходя, сунул мне бумажный пакет из McDonald’s, который прихватил по дороге. Я вытащил бургер — Big Mac, судя по надписи, — картошку фри и стакан с колой, где лёд звенел, как камешки. Развернул бургер: булка мягкая, мясо пахнет жареным, но всё какое-то... ненастоящее, как игрушка. Укусил — соус сладкий, салат хрустит, но в голове мелькнуло: эх, где ты, бабушкин борщ? Или хотя бы шаверма с Невского, с её жирным мясом и чесночным соусом. Картошка была солёная, хрустящая, но я вспомнил жареную картошку с укропом, которую бабушка тушила в чугунной сковородке. Кола шипела, холодная, но я подумал о «Балтике», что пили с Игорем на кухне, хохоча над старыми байками из ЛЭТИ. Это был ещё один знак: американцы жрут бургеры, как мы котлеты, — люди, не боги, просто всё у них в яркой обёртке.