Я доел, смял пакет и бросил его в корзину, где уже валялись чьи-то окурки. Сел на кровать, она заскрипела, как будто жаловалась на жизнь. Включил телевизор снова — по MTV крутили клип Backstreet Boys, тот же, что в такси, и я фыркнул: ну точно, как у нас, только картинка ярче. На тумбочке лежал телефон, Motorola StarTAC, с откидной крышкой, как в фильмах про шпионов. Я потыкал кнопки — круто, не наш дисковый «ВЭФ», но звонить некому. Лёг на кровать, уставился в потолок, где пятно от сырости напоминало карту России. Завтра Марк поведёт меня в институт, представит коллегам. Кто они? Учёные в белых халатах, как в кино, или такие же, как я, с тоской в глазах? Я закрыл глаза, а в голове крутилось: Нью-Йорк, небоскрёбы, этот мотель, как питерская ночлежка. Чёрт, я реально здесь, в Америке, и завтра всё начнётся. Только бы не облажаться с моим английским и этой их наукой.
Утро 1 июля началось с того, что дверь номера щёлкнула, и я подскочил на кровати, как ошпаренный. Сердце заколотилось: где я, какого фига? Марк стоял в дверях, в своём сером пиджаке, лыбился, как кот, и держал ключ — хитрец, оказывается, прихватил дубликат. Я протёр глаза, башка гудела, как после «Балтики», и пробормотал: «Марк, что за... why you here?» Он только махнул рукой: «Morning, Dmitry! Breakfast, institute, let’s go!» Я моргнул, пытаясь понять, почему никто не говорит по-человечески, но тут вспомнил: Нью-Йорк, мотель, Америка. Чёрт, я реально здесь. Потянулся за плащом, висевшим на стуле, и подумал: ну, Сухов, вставай, сегодня тебя ждут какие-то учёные.
Марк потащил меня в пиццерию через дорогу, где неоновая вывеска «Pizza» мигала, как в дешёвом фильме. Внутри пахло сыром и томатным соусом, за прилавком стоял парень в кепке, орущий на кого-то по-итальянски. Марк заказал нам по куску пиццы — жирной, с пепперони, размером с тарелку, — и кофе в бумажных стаканах с крышкой. Я укусил пиццу: сыр тянется, мясо острое, но в голове мелькнуло — где ты, бабушкин борщ? Или хотя бы пельмени из «Продуктов» на Васильевском? Кофе был горький, с привкусом картона, но я глотнул, глядя, как Марк жуёт, будто на банкете. Я выдавил: «Pizza... good, yes?» — чувствуя, как мой английский звучит, как пьяный матрос. Марк кивнул: «Very good, Dmitry!» Чёрт, без Иванова, который вчера улетел в Россию, я как без рук — каждое слово, как прыжок в пропасть. Вспомнил, как майор чётко переводил в Питере, и чуть не завыл от тоски.
Мы доели и пошли к метро. Марк шёл, как на параде: пиджак выглажен, спина прямая, будто генерал перед строем. Я плёлся следом, потея в плаще, с чемоданом в голове — не физическим, а мыслями, что тащу всю свою жизнь за собой. Станция метро гудела, как улей: толпа толкалась, пахло потом и хот-догами с лотков. Люди одевались, как на карнавал: один парень в футболке с Микки Маусом, другой в ярко-жёлтой куртке с надписью «NYC», тётка в платье с цветами, будто с занавески. Рокеров было полно: кожаные куртки, цепи, волосы до плеч, как в клипах Metallica, которые крутили по MTV. Я смотрел и думал: это что, тут все так ходят, как в цирке? В Питере бы за такие футболки с Микки Маусом засмеяли, а тут — будто норма.
В метро было тесно, поезд лязгал, как старый трамвай, но вагоны сверкали, не то что наши питерские. На стенах — реклама Pepsi и какого-то фильма с Расселом Кроу. Я вцепился в поручень, Марк стоял рядом, листая какой-то журнал с блестящей обложкой. Я попытался заговорить: «Institute... far?» — каждое слово, как гвоздь, в горле застревало. Он кивнул: «Not far, Dmitry, ten minutes.» Я только вздохнул: десять минут, а я уже чувствую себя, как на экзамене у Петровича, когда шпаргалку не успел достать. Вспомнил Иванова, его спокойный голос, и подумал: чёрт, майор, как же ты не вовремя улетел! Поезд затормозил, Марк махнул: «Here, Dmitry, let’s go!»
Вышли мы с ним из метро на какой-то шумной улице в Бруклине. Солнце палило, как в Сочи, асфальт дымился, а вокруг — небоскрёбы, не такие высокие, как в центре, но всё равно давят. Марк шёл впереди, в своей рубашке с закатанными рукавами, будто местный, а я плёлся сзади, вцепившись в ремень сумки, как в спасательный круг. Институт оказался в трёхэтажном здании из красного кирпича, с огромными окнами, блестящими, как зеркала. У нас в ЛЭТИ таких не было — там стёкла мутные, вечно с трещинами, а тут всё сияет, будто вчера построили. Над входом висела табличка: «Biomedical Research Center», и я даже не стал пытаться это выговорить. Сердце колотилось, как перед защитой диплома, — что я вообще тут делаю?