Внутри было прохладно, кондиционеры гудели, как турбины. Холл — чистый, пол блестит, стены белые, с какими-то графиками в рамках, будто в музее. У нас в Питере институты — это облупленные коридоры, запах кофе из турки и доска с объявлениями, где половина листов отваливается. А тут — стойка с секретаршей, которая улыбнулась так, будто я ей сто баксов должен. Марк кивнул ей, сказал что-то вроде «He’s with me», и повёл меня по коридору. Я глазел по сторонам: на дверях таблички с именами, всё на английском, лампы светят ровно, не мигают, как наш «Рубин» дома. В одном кабинете увидел компьютер — здоровый, с экраном, как телевизор, и Windows 98, как в рекламе. У нас в мастерской такого нет, там до сих пор дискеты и DOS, а тут — будущее. Я чуть не остановился, чтобы потрогать, но Марк потащил дальше.
— Dmitry, meet the team, — сказал он, открывая дверь в комнату, где было полно людей. Я ожидал белые халаты, как в кино про учёных, но тут все в обычной одежде: рубашки, джинсы, кто-то даже в кроссовках Nike. Студенты, небось, — молодые, лет по двадцать пять, болтают, смеются, жуют пончики. У нас в ЛЭТИ студенты такие же, но у них в глазах тоска и мысли о том, как бы не завалить сессию. А эти — будто на вечеринке. Марк, которого я считал каким-то особенным — ну, американец, всё знает, всё умеет, — на их фоне выглядел обычным. Не то чтобы он стал хуже, просто... такой же, как они. Не герой из «Матрицы», а просто парень с журналом под мышкой.
— This is Elizabeth Crowe, — Марк указал на женщину лет сорока восьми, с короткими седыми волосами и глазами, как у ястреба. Она сидела за столом, заваленным бумагами, и что-то писала, не поднимая головы. — Head of the commission. Элизабет, это Дмитрий, из России.
Элизабет посмотрела на меня поверх очков, будто я экспонат в музее. Кивнула, но ничего не сказала, только буркнула: «Welcome.» Я почувствовал себя, как на допросе у майора Иванова, только без криков. Её стол был завален папками, но всё аккуратно, не как у нас, где бумаги валяются, как после взрыва. Рядом стоял компьютер, и я заметил, как она ловко щёлкает по клавишам — Windows, чёрт возьми, работает без сбоев! У нас в мастерской компы виснут каждые полчаса, а тут — как в космосе.
— And this is Linda Hayes, — Марк ткнул в девушку лет двадцати восьми, с рыжими волосами, собранными в хвост. Она стояла у кофеварки, болтая с каким-то парнем в очках. Улыбнулась мне, но как-то неуверенно, будто боялась, что я начну говорить по-русски и она не поймёт. — She’s our bioinformaticist.
Линда протянула руку, я пожал — ладонь тёплая, но слабая, будто она не привыкла здороваться. На столе у неё был ноутбук, открытый на каком-то графике с цветными линиями. Я таких в ЛЭТИ не видел — у нас всё на бумаге или на древних мониторах с зелёными буквами. Линда что-то пробормотала про «data analysis», но я только кивнул, как дурак. Английский мой — как велосипед без педалей, едет, но плохо.
— And here’s Richard Burns, — Марк показал на мужика лет пятидесяти, с лысиной и в свитере, как у моего деда. Ричард сидел у окна, листая журнал, и даже не посмотрел на меня. — Neurophysiologist. He’s... busy.
Ричард фыркнул, не отрываясь от журнала. Я понял, что он меня уже невзлюбил. Ну и ладно, я не за дружбой сюда приехал. У него на столе стояла какая-то машина — ЭЭГ, наверное, с кучей проводов и экраном. У нас в ЛЭTI такие только на картинках в учебниках, а тут — работает, лампочки мигают, всё как в фантастике. Я чуть не спросил, можно ли потрогать, но сдержался.
— And Caroline Moore, — Марк кивнул на женщину лет сорока, в строгом костюме, как из фильмов про ФБР. Она стояла у доски, что-то обсуждая с другим учёным. — She handles the budget and... other stuff.
Кэролайн посмотрела на меня, как на таракана, и отвернулась. Я сразу понял: эта тётка меня в гробу видала. Её стол был пустой, только папка и телефон, но телефон — не как наш старый дисковый, а какой-то модный, с кнопками и экранчиком. Я подумал: вот бы бабушке Анне Ивановне показать, она бы ахнула.
Марк ещё представил какого-то Джеймса Лина, биохимика, но тот был где-то в лаборатории, и я его не увидел. Все эти люди, их компьютеры, их кофеварки, их чистые столы — всё это было как из другого мира. У нас в Питере институт — это пыль, старые стулья и запах борща из столовки. А тут — будто в NASA попал. Даже микроскопы, которые Марк показал в соседней комнате, — Nikon, блестящие, как новые, а не как наши, с облупленной краской и линзами, которые надо протирать спиртом. Я смотрел на это всё и думал: как они вообще что-то не находят с таким оборудованием? У нас бы за такой микроскоп пол-ЛЭТИ дралось.