Но про проект мне ничего не сказали. Марк только пробормотал: «We’ll talk later, Dmitry. Need to find you a translator first.» Переводчик? Я думал, они сами разберутся, но, похоже, мой английский их не впечатлил. Элизабет бросила взгляд на какого-то парня в углу — молодого, лет двадцати, в футболке с надписью «MIT» и с длинными волосами, как у Курта Кобейна. Звали его, кажется, Тони. Студент, не из посольства, просто местный, который, по словам Марка, «знает пару слов по-русски». Тони посмотрел на меня, как на пришельца, и сказал: «Privet, Dmitry!» — с таким акцентом, что я чуть не засмеялся. Похоже, он выучил это слово из какого-то разговорника, но я кивнул, мол, нормально, разберёмся.
Все они на меня смотрели, как на диковинку. Элизабет — с холодным любопытством, Линда — с неловкой улыбкой, Ричард — с раздражением, Кэролайн — с презрением. Марк был единственным, кто казался нормальным, но и он на фоне этой толпы учёных стал каким-то... обычным. Я думал, он будет как Нео из «Матрицы», а он просто парень, который пьёт кофе и таскает журналы. Я стоял посреди этой комнаты, в своём дурацком плаще с Хэллоуина, и чувствовал себя, как в зоопарке, только я — зверь. Они болтали про свои дела, про какие-то образцы, про «D.E.L.I.A.», но мне ничего не объяснили. Сказали только: «Rest, Dmitry, we’ll start tomorrow.»
Вернулся в мотель, лёг на скрипучую кровать, уставился в потолок. За окном гудели машины, где-то орали сирены. Я думал про этот институт, про их компьютеры, про микроскопы, про Windows, который у них не виснет. У нас в Питере такое только во сне увидишь. Но всё равно что-то не так. Они смотрят на меня, как на чужака, и я не знаю, зачем я им. Может, просто для галочки позвали? Мол, вот русский, пускай помучается. Я лежал на кровати, пялясь в потолок, когда телефон в номере вдруг зазвонил — резкий, как сирена в метро. Снял трубку, и оттуда донеслось: «Привет, Дима! Это... э-э... Тони. Коррес... корреспонденция, да? Забери... э-э... внизу, плиз!» Его русский был как у моего соседа Вовки, когда тот пытается говорить по-английски после трёх бутылок «Балтики». Я промычал что-то вроде «Окей» и положил трубку, хотя ни черта не понял. Корреспонденция? Какая ещё корреспонденция? Я ж не шпион из КГБ, чтобы мне письма слали. Но делать нечего, спустился в холл мотеля, где пахло дешёвым кофе и хлоркой.
Там меня уже ждала горничная — тётка лет пятидесяти, с усталым лицом и тележкой, заваленной полотенцами. Она молча сунула мне в руки картонный пакет, перевязанный бечёвкой, и ушла, будто я ей налоги задолжал. Пакет был тяжёлый, не как письмо, а как будто там кирпич. Поднялся в номер, сел на кровать и начал развязывать. Внутри — офигеть! — новенький видеомагнитофон, японский, Panasonic, блестящий, как космический корабль. Рядом — видеокассета с яркой обложкой: «English for Kids», с мультяшным утёнком, который улыбается, как идиот. И записка, от руки: «Dmitry, learn fast! With love, Mark». С любовью, значит? Я заржал так, что чуть не свалился с кровати. Марк, ну ты и шутник, чёрт возьми.
В номере стоял телевизор — Sony Trinitron, здоровенный, с выпуклым экраном, как в крутых американских фильмах. У нас в Питере такой только у бандитов или у тех, кто в девяностые на рынке «челночил». Подключил видюк, провозился минут десять, потому что провода — не как у нашего «Электрона», всё мудрёное, с кучей разъёмов. Но я ж инженер, в конце концов, разобрался. Вставил кассету, нажал «Play», и на экране появился тот же утёнок с обложки, который начал петь: «Hello, my name is Ducky! Let’s learn English!» Голос — высокий, как у куклы в детском саду, а я сижу, как дурак, и повторяю: «Hello... my name... is Dmitry». Смешно до слёз, но я старался. В кассете были уроки для детей: цвета, числа, «What’s your name?» и всё такое. Я, взрослый мужик, инженер из ЛЭТИ, сидел и бубнил: «Red, blue, yellow», как первоклассник.
За окном всё так же гудели машины, где-то орала сирена, а я смотрел на утёнка и думал: Марк, зараза, ты гений. Это ж надо — подсунуть мне детскую кассету, чтобы я английский учил, как малыш. Но, чёрт возьми, оно работает! К концу первого урока я уже твёрдо знал, что «apple» — это яблоко, а «dog» — собака. У нас в Питере я бы за такой видюк ползарплаты отдал, а тут — подарок. Правда, я всё ещё не понимал, зачем я вообще этим людям нужен и что за «D.E.L.I.A.» они обсуждали. Но с кассетой и этим Sony Trinitron я хотя бы чувствовал себя чуть ближе к их миру. Завтра пойду в институт, попробую сказать Линде: «Hello, my name is Dmitry». Посмотрим, улыбнётся она или опять сделает вид, что я мебель.
Я просидел всю ночь перед этим Sony Trinitron, вцепившись в пульт, как в штурвал самолёта. Кассета «English for Kids» крутилась по пятому кругу, и мультяшный утёнок с его писклявым «Let’s learn English!» уже звучал как заезженная пластинка. Но я не останавливался. Повторял за ним фразы, проговаривал цвета, числа, вопросы: «What’s your name? How old are you? I like apples». К трём часам ночи я уже мог без запинки сказать: «My name is Dmitry, I’m from Russia, I’m an engineer». Акцент, конечно, был, как у Брежнева на переговорах с Никсоном, но слова ложились в голове, как детали в станке — чётко, по местам. Кассета оказалась не такой уж детской: там были диалоги, вопросы, даже простые предложения про погоду и работу. Я записывал слова на листке, который нашёл в тумбочке мотеля, и зубрил, как перед экзаменом по электротехнике.