«Сейчас нет,» — мямлю, а самому стыдно, как пацану. Она хмыкает: «В долг могу дать, знаю, что вернёшь.» Я мотаю головой: «Не, в долг не беру.» Вспомнил отца — Виктора, как он в Новосибирске в девяностых по уши в долги влез, водку брал, телевизоры, всё подряд. Потом его чуть не прибили, а мать в Финляндию сбежала, лишь бы не видеть этого позора. Я не он. Лучше без водки, чем так. «Ладно, без неё,» — говорю, разворачиваюсь и иду вон. Тётка что-то бурчит про «алкашей-нищебродов», но мне плевать. Плащ за спиной трепыхается, шляпа на глаза лезет, а в груди — ком. Какого чёрта я такой? Ни денег, ни жизни, ни смысла.
Иду домой, ноги тяжёлые, будто в сапогах по афганской пыли топаю. На Васильевском тихо, только маршрутки ГАЗели гудят да собака где-то лает. У подъезда старушки на лавке, как всегда, шушукаются: «А сынок этой, как её, Софьи Павловны, опять натрескался!» Не натрескался я, бабки, трезв я, как стёклышко, и от этого ещё хуже. В хрущёвке лифт, конечно, не работает, тащусь на четвёртый этаж пешком. Дверь открываю — запах борща, бабушкиного, тёплый, родной. Анна Ивановна в халате, волосы седые в пучке, стоит у плиты, поворачивается: «Дима! Господи, где ты шляешься? Вид какой, будто тебя собаки драли!» Охает, крестится, хватает меня за рукав, вглядывается. «Небось пил опять?» — спрашивает, а глаза её — как два колодца, полные тревоги.
«Не пил,» — вру, а голос хриплый. Она качает головой, бормочет: «Совсем себя не бережёшь, внучек.» Хочет ещё что-то сказать, про Афган, небось, или про работу, но я машу рукой: «Спать, бабуль, устал.» Иду в свою комнату, падаю на диван. Икона в углу, маленькая, потемневшая, смотрит на меня. А я про себя думаю: «Прости, Анна Ивановна, своего непутёвого внука. Прости, что я такой.» В голове — пустота, только Нева шумит где-то в памяти, и сны про пески опять подбираются. Завтра в мастерскую, паять эти чёртовы телевизоры. Может, и правда, Бог забыл про меня. Или я про Него.
Лежу на диване, в комнате темно, только свет от уличного фонаря через занавеску пробивается. «Белые ночи», будь они неладны, спать не дают. Икона в углу молчит, бабушка за стенкой посапывает, телевизор «Рубин» выключен, слава богу, а то опять про Чечню талдычить начнёт. В голове — каша, Афган лезет, тётка из ларька с её «алкаш» в ушах звенит. Взял с полки Ефремова, «Лезвие бритвы». Старая книга, ещё от отца осталась, потрёпанная, страницы желтые, пахнут пылью и чем-то родным. Открыл наугад, читаю про Гирина, про его поиски смысла, красоты, истины. Да, Ефремов умел писать — не то что эти писаки, повылазившие тут и там после развала Союза. Тогда, при Советах, книги были про большое, про звёзды, про человека, который выше себя самого. А теперь что издают? Детективы дешёвые, про бандитов да бабки, или сопли про любовь. Измельчали писатели, как и всё вокруг.
Читаю, а в груди щемит. Такую страну потеряли. Советский Союз — он был не сахар, да, но в нём мечты были. Космос, наука, ЛЭТИ мой, где я думал, мир переверну с этими своими ЭМП. А что теперь? Ларьки с «Путинкой», очереди за хлебом, реклама МММ на заборах. Ефремов писал про людей, которые ищут, а я? Лежу в хрущёвке, паяю телевизоры за копейки, пьяные сопляки на набережной надо мной ржут. В девяностых всё рухнуло — и страна, и надежды, и книги хорошие. Осталась только эта книга, «Лезвие бритвы», да и то, как память о том, что могло быть.
Дочитал главу, закрыл книгу. Глаза слипаются, но спать неохота — сны опять придут, пески, крики. Лучше бы водки глотнул, да денег нет, а в долг не беру, не отец же. Бабушка бы сказала: «Дима, читай, учись, выберешься.» А я смотрю на икону и думаю: прости, Анна Ивановна, что я такой, что страну ту не сберёг, что сам себя не сберёг. Ефремов бы, небось, написал про меня как про неудачника, что истину искал, да споткнулся о бутылку. Положил книгу на грудь, свет уличный режет глаза. Завтра опять в мастерскую, паять, слушать нытьё Васьки. Может, и правда, всё зря.
Материалы «D.E.L.I.A.» (1)
Честно говоря, я рассчитывал взять пару дней отпуска, чтобы свалить на Лонг-Айленд, поваляться на пляже с пивом, послушать новый альбом Eminem’а на кассетах. Но нет, Элизабет Кроу, наша въедливая начальница, в своём репертуаре: ввалилась в мой кабинет с коробкой бумаг и телеграммами, сунула мне под нос и говорит: «Дэвид, приведи это в порядок к следующей неделе, нам нужен читабельный отчёт для комиссии». Я чуть кофе не поперхнулся. Там листов сто, не меньше: полицейские протоколы, какие-то медицинские выписки, письма от детектива по имени Эрл Найт, да ещё телеграммы от шефа полиции. Элизабет, конечно, не объяснила, зачем это, только буркнула про «важное дело» и ушла. Вот сижу, разбираю, пытаюсь сделать из этого что-то внятное. Почерк Эрла — как курица лапой, а в телеграммах из полиции вообще дат толком нет, будто они наугад писали. Ну ладно, вот что я выжал из этого хаоса. Надеюсь, не напортачил.