— Марк, — начал я, пока такси стояло на светофоре, — ты сказал, что этот Эрл что-то нашёл. Но что именно? Я же не детектив, мне надо знать, с чем работать.
Марк посмотрел на меня, его улыбка чуть поблёкла.
— Пока скажу только, что это связано с детьми. Несколько случаев, странные болезни, не то рак, не то что-то другое. Эрл думает, тут закономерность, а мы пытаемся понять, есть ли в этом наука. Сегодня тебе дадут отчёты, сам увидишь. Но, Дима, готовься — это не телевизоры чинить.
Я кивнул, хотя в горле пересохло. Дети, болезни, закономерности. Звучало как что-то, от чего у бабушки Анны Ивановны икона бы заплакала. Такси высадило нас у института, и я снова почувствовал себя, как на экзамене в ЛЭТИ, когда профессор смотрит, будто ты уже провалился. Кирпичное здание с зеркальными окнами стояло, как крепость, а внутри всё так же гудели кондиционеры, и пол блестел, как в музее. Марк шёл впереди, уверенно, будто у себя дома, а я тащился следом, поправляя плащ. В холле секретарша бросила на меня взгляд, как на бродягу, но Марк кивнул ей, и мы прошли дальше, к кабинету Элизабет. Она сидела за столом, заваленным бумагами, всё та же, с ястребиными глазами и очками на кончике носа. Когда я вошёл, она подняла голову, и её губы скривились, будто она лимон проглотила.
— Сухов, — сказала она, будто моё имя было ругательством. — Мы дадим вам исходные материалы. Читайте, вникайте. Но не ждите, что мы будем за вас всё разжёвывать.
Она кивнула на толстую папку, лежащую на краю стола. Папка была потрёпанная, с пятнами кофе и загнутыми уголками, как будто её таскали по всему Нью-Йорку. Я взял её, ощутив тяжесть — там было страниц сто, не меньше. Открыл первую страницу: рукописные заметки, каракули, будто курица лапой писала, и какие-то телеграммы, криво наклеенные на листы. Почерк был такой, что я с трудом разобрал пару слов: «аномалия», «диагноз». Английский я теперь понимал, спасибо утёнку, но это... это было как расшифровывать шифр КГБ.
— Мне нужен переводчик, — сказал я, глядя на Элизабет. — Рукописи читать не могу, это не печатный текст. Слишком коряво.
Она фыркнула, будто я попросил её лично мне кофе сварить.
— Переводчик? Вы же хвастались перед Марком, что выучили язык за ночь. Ладно, берите Тони. Он знает пару слов по-русски, разберётесь.
Марк, стоявший у двери, кивнул и махнул рукой, чтобы я шёл за ним. Мы вышли в коридор, где Тони, тот самый парень в футболке с надписью «MIT» и длинными волосами, уже ждал, жуя жвачку. Он улыбнулся, как будто мы старые друзья, и пробормотал: «Привет, Дима, пошли!» Его русский был как у ребёнка, но я решил, что хуже уже не будет. Мы зашли в маленький кабинет, где пахло старыми книгами и кофе. На столе — компьютер с Windows 98, мигающий курсор, как в фильмах про хакеров, и пара стульев. Тони плюхнулся на один, я на другой, и мы открыли папку. Первые страницы были полицейскими отчётами, написанными от руки, с кучей сокращений и зачёркиваний. Тони читал вслух, запинаясь, переводя на русский, но я и сам уже мог разобрать смысл. Это были дела о детях, умерших от странных болезней. Я листал дальше, пытаясь вникнуть, но почерк был как из кошмара: буквы плясали, слова сливались. Тони помогал, объясняя, где что, но его русский быстро иссяк, и он просто тыкал пальцем в строчки, бормоча: «Это... э-э... больница... это диагноз».
Я добрался до отчёта о каком-то мальчике, Айзеке, из Майами. Там было написано, что он умер в 1997 году, в десять лет, от чего-то, что назвали «атипичная карцинома лёгких». Врачи писали, что опухоль вела себя странно, не как обычный рак, и никто не мог понять, что это. Я читал дальше: мальчик кашлял кровью, жил в приюте, а до того его опекун погиб в какой-то дикой аварии с машиной для резки рыбы. Я отложил листок и уставился на Тони.
— Это что, ужастики какие-то? — сказал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Дети, опухоли, опекуны мрут, как в фильме ужасов. Это правда или кто-то выдумал?
Тони пожал плечами, жуя жвачку.
— Не знаю, Дима. Эрл Найт собрал это, он коп, серьёзный. Говорит, тут закономерность. Я только перевожу, но... жутко, да?
Я кивнул, глядя на папку. Жутко — это мягко сказано. Я привык чинить телевизоры, где всё просто: контакт отошёл — припаял, лампа сгорела — заменил. А тут... дети, болезни, смерти. И я, инженер из Питера, должен в этом разбираться? Я листал дальше, но мысли путались. Айзек, его кашель, его опекун, раздавленный гильотиной для рыбы, — всё это было как сценарий плохого фильма, который никто не хотел смотреть. Я закрыл папку, чувствуя, что терпение на исходе.
— Тони, давай перерыв на кофе. Это не отчёты, это чёрт знает что.
Тони хмыкнул, и мы пошли к кофеварке в коридоре. Машина блестела, как из фантастического фильма, с кнопками и мигающей лампочкой, будто в кабине «Космократора» из книжек. Тони нажал на рычаг, кофеварка зашипела, выпуская струю чёрной бурды в бумажный стакан. Запах был резкий, горький, но лучше, чем в мотеле. Я взял свой стакан, обжёг пальцы и чертыхнулся. Тони прислонился к стене, жуя жвачку, и вдруг заговорил, глядя куда-то в потолок.