— Знаешь, Дима, читал я одного писателя, Станислава Лема. Он писал про будущее, где всё идеально — коммунизм, понимаешь? Люди освободились от тяжёлой работы, летают к звёздам, придумали новый элемент, «коммуний», чтобы ракеты неслись через космос. Это ж круто, да? Наука всё решает, никаких войн, все равны. Может, мы тут тоже к такому идём?
Я посмотрел на него, как на пацана, который верит в сказки про Ленина и светлое завтра. Отхлебнул кофе — горячий, но всё равно дрянь — и покачал головой.
— Тони, это ерунда. Бабьи сказки. Я жил при коммунизме, до девяносто первого. Очереди за хлебом на морозе, талоны на колбасу, а если сосед увидит, что ты телевизор чинишь за деньги, — стукнет в ОБХСС. Никакого «коммуния» не было, только плакаты про «к звёздам» и пустые полки. Лем твой, может, и гений, но он не стоял в очереди за сапогами в минус двадцать. Утопия — это когда в магазине есть масло, а не когда тебе рассказывают про ракеты.
Тони нахмурился, щёки покраснели, будто я его любимую игрушку сломал. Он выпрямился, жвачка замерла во рту.
— Ну, это несправедливо, Дима. Ты просто видел плохую версию. Лем писал про науку, которая всё исправит. Новый элемент, новые двигатели, полёты на Марс! Это не про талоны, а про мечту. Ты просто родился в неудачное время, вот и всё.
Я фыркнул, глядя в свой стакан. Неудачное время? Это он мне, Сухову, который в Афгане провода под обстрелом паял, про время рассказывает?
— Поздно ты родился, Тони, вот что я скажу. Вы тут в Америке читали про коммунизм в книжках, а мы в нём жили. Мечта — это хорошо, но когда вместо Марса у тебя только очередь за картошкой, мечтать некогда. Ваш Лем писал про звёзды, а у нас в ЛЭТИ даже лампы в лаборатории перегорали, и никто их не менял.
Тони сплюнул жвачку в мусорку, явно задетый. Его глаза блестели, как у студента, которому сказали, что его курсовая — мусор.
— А что с того, Дима? Политика — это не физика. Эффект бабочки тут не работает. Одно дело — изменить атом, другое — общество. Если бы у вас было что-то вроде «коммуния», всё могло бы сложиться иначе.
Я пожал плечами, допивая кофе. Эффект бабочки? Это он про ту теорию, где крыло бабочки вызывает ураган? Может, и так. Но я вспомнил Питер, хрущёвку, где зимой батареи еле тёплые, и подумал: никаким коммунием это не исправить.
— Как знать, Тони, как знать. Может, и был бы ураган, а может, просто ещё одна очередь за сахаром. Ладно, пошли, хватит философии. Надо разобраться с этими отчётами, пока Элизабет не съела меня за завтраком.
Тони кивнул, но смотрел на меня, как будто я украл у него веру в утопию. Мы вернулись в кабинет, где на столе лежала та самая папка с каракулями Эрла Найта. Я открыл её снова, чувствуя, как внутри всё сжимается. Дети, болезни, смерти — это не Лем с его ракетами. Это реальность, и она пугала больше, чем любой рассказ про космос. Но я сел, взял ручку и сказал себе: «Сухов, не трынди, работай». Тони молча жевал новую жвачку, а я начал листать дальше, надеясь, что найду хоть что-то, что не похоже на сценарий фильма ужасов.
Я дочитал отчёт об Айзеке Брауне — мальчишке из Майами, который кашлял кровью и умер от какой-то атипичной карциномы лёгких. Его опекун, Франсуа, погиб от гильотины для рыбы — чёрт, даже в Питере, где всё ломается, такого не услышишь. Я перевернул страницу и дошёл до дела Лоры Смит из Хьюстона. Ей было девять, когда она умерла в 1995 году. Головные боли, судороги, потом — атипичная глиома, опухоль мозга, которую врачи не смогли толком объяснить. Её опекун, Мигель Торрес, водитель грузовика, погиб под строительным краном за год до её смерти. Я читал, а перед глазами вставали картинки: девочка, которая любила книги, держится за голову от боли, а рядом — пустой дом, потому что её брат раздавлен машиной. Это было как удар под дых. Я отложил листок, чувствуя, как в горле ком.
Но мысли всё время возвращались к разговору у кофеварки. Тони и его Лем, этот «коммуний», утопия, где все летают к звёздам. Он говорил про эффект бабочки — мол, одно крыло может перевернуть историю. Я сидел, глядя на каракули Эрла Найта, и думал: а что, если он прав? Что, если одна мелочь — письмо из Америки, мой приезд сюда, эта папка — изменит всё? Но тут же себя одёрнул: какие, к чёрту, бабочки? В жизни всё проще и жёстче. В Афгане я видел, как взрыв мины меняет судьбы, но не потому, что это «эффект», а потому, что жизнь — мясорубка. Никакой романтики, только кровь и грязь.