Я посмотрел на Тони. Он сидел, уткнувшись в свои записи, жуя жвачку, как будто ничего не произошло. И вдруг подумал: он, этот американец с его ломаным «привет», больше русский, чем я. Не по языку, не по жизни, а по душе. Он верит в идеалы, в утопии, в Лема с его звёздами и «коммунием». А я? Я давно не верю ни во что. Ни в светлое будущее, ни в Бога, хотя перед иконой бабушки Анны Ивановны всё ещё бормочу молитвы. Ни в науку, которая у нас в ЛЭТИ была кучей ржавых проводов и перегоревших ламп. Тони, со своей верой в лучшее, был как те советские плакаты, которые я видел в детстве: «К звёздам!» А я — как хрущёвка, где эти плакаты отсырели и отвалились.
— Тони, — сказал я, отложив папку. — Ты правда веришь, что одна мелочь может всё изменить? Ну, там, твой эффект бабочки?
Он поднял глаза, жвачка замерла во рту.
— А почему нет? В науке так бывает. Один эксперимент, одна идея — и бац, всё по-другому. Как Лем писал: новый элемент, и ракеты летают. А в жизни... может, тоже так?
Я хмыкнул. Его глаза горели, как у пацана, который ждёт чуда. А я смотрел на папку, где лежали отчёты о мёртвых детях, и думал: какие, к чёрту, чудеса? Здесь только боль и вопросы без ответов. Но вслух сказал:
— Как знать, Тони. Может, ты и прав. Только в моём мире бабочки не летают, их давят сапогами.
Он нахмурился, но промолчал. Я вернулся к папке, листая дальше. Глаза скользили по строчкам, но в голове всё ещё крутился Тони с его «эффектом бабочки» и Лемом. Я дошёл до отчёта об эксперименте с тканями Лоры Смит — они, видите ли, решили смешать её клетки с крысиными в чашке Петри, будто алхимики, ищущие философский камень. Читаю: «клеточная ко-культура», «proliferatio cellularis abnormis», «remodelatio organica» — сплошная латынь, как в церковной книге, только вместо молитв — научная ерунда. Марк Т. пишет, что ждал «перестройки» клеток, а Линда Хейс гадает про мутации. Ничего не нашли, конечно, только крысы зря сдохли.
Я фыркнул, перевернул страницу. Это ж надо, смешать человеческие клетки с крысиными и ждать чуда! Прямо как у Лема с его «коммунием» — наивно, по-детски, будто можно вот так взять и открыть новый мир. Тони, с его верой в утопии, был бы в восторге. Я подумал: чёрт, не только он «русский в душе», эти учёные тоже мечтают, как советские инженеры, что одна искра перевернёт всё. А я? Я сижу, читаю про мёртвых детей и думаю, что вся эта алхимия — пустая трата времени. Голова гудела, как трансформатор в ЛЭТИ. Я отложил папку и сказал Тони:
— Всё, хватит. Устал я от этой латыни. Пойду разомнусь.
Тони кивнул, не отрываясь от своих бумаг, жвачка во рту всё ещё хлюпала. Я встал, поправил плащ — он уже стал как вторая кожа, хоть и вызывал ухмылки у местных, — и вышел в коридор. Там пахло кофе и чем-то стерильным, как в больнице. Кондиционер гудел, но прохлады не давал. Я шагал, глядя в блестящий пол, как вдруг наткнулся на Кэролайн Мур. Она стояла, скрестив руки, в своём строгом костюме, будто генерал перед атакой. Её глаза, холодные, как лёд в моём питерском подъезде, впились в меня.
— Ну что, мистер Сухов, въезжаете? — спросила она, растягивая слова, как будто я тут школьник на экзамене.
Я остановился, чувствуя, как внутри всё сжимается. Кэролайн всегда говорила так, будто знает что-то, чего я не знаю, и это бесило.
— Да уж, понял, — буркнул я. — Это не для слабонервных, миссис Мур. Ваши папки — как сценарий для кошмаров.
Она засмеялась, но смех был не добрый, а резкий, как вой гиены в документальном фильме, который я смотрел по телевизору в мотеле. От этого звука у меня мурашки побежали. Кэролайн посмотрела на меня, как на лабораторную крысу, и сказала:
— О, вы ещё не всё видели, Дмитрий. Продолжайте копать.
Я кивнул, лишь бы отвязаться, и пробормотал:
— Пойду я. Свежий воздух нужен.
Она хмыкнула, развернулась и ушла, цокая каблуками по полу. Я смотрел ей вслед и думал: «Вот же стерва, знает больше, чем говорит, но молчит, как партизан». Выйдя на улицу, я вдохнул горячий воздух Нью-Йорка — смесь асфальта, бензина и хот-догов из ларька на углу. Напротив института была забегаловка, где продавали пиво Budweiser за доллар. Я купил бутылку, холодную, как лёд, и сел на лавку у дороги. Машины гудели, где-то орал клаксон, а я отхлебнул пива и уставился в небо. Оно было серое, как питерское, только без дождя.
В голове крутился Игорь, мой однокурсник из ЛЭТИ. Это он впутал меня в эту историю, прислав письмо от американцев. «Дима, — говорил он, — это твой шанс, вылезай из своей хрущёвки». А я сижу тут, пью американское пойло, читаю про мёртвых детей и думаю: какой, к чёрту, шанс? Это не шанс, а яма, куда я сам себя зарыл. Игорь бы сейчас ржал, глядя на меня с этим пивом и папкой, полной ужасов. Он всегда верил в светлое будущее, как Тони с его Лемом. А я? Я пью Budweiser и думаю, что вся эта затея — как те крысиные клетки: ничего не выйдет, только время зря тратим.