— Не к лекарству, Дима. К эволюции. Представь: мы поймём, как эти мутации работают, как они влияют на клетки. Мы сможем сделать людей лучше. Сильнее. Умнее. Сверхлюдей. Это не про гранты, это про следующий шаг.
Я смотрел на него, чувствуя, как внутри всё закипает, а потом просто рассмеялся. Громко, так, что бармен обернулся, а пара парней за соседним столом покосились на нас. Сверхлюди? Это его будущее? Я отхлебнул ещё виски, чувствуя, как оно согревает, но не успокаивает.
— Сверхлюди, Марк? — сказал я, вытирая губы. — Ты начитался комиксов? Капитан Америка, да? А я тебе про детей, которые умерли. Про родителей, которых раздавило грузовиками. Про Эрла Найта, который копал это дело и умер с синяками на шее. А ты мне про сверхлюдей.
Марк пожал плечами, его улыбка не исчезла.
— Я верю в это, Дима. Может, ты прав, и это грязная работа. Но если мы не сделаем этот шаг, кто сделает? Ты хочешь остановиться? Хорошо. Но тогда всё это — Делия, Лора, Айзек — было зря.
Я смотрел на Марка, на его дурацкую бутылку Budweiser, на его уверенное лицо, и понял, что спорить бесполезно. Он не видит могил, он видит графики. Не видит боли, видит «будущее». Я допил виски, бросил пару долларов на стойку и сказал:
— Ищи своих сверхлюдей, Марк. А я хочу, чтобы Лора, Айзек, Делия, Элиза, Александр спали спокойно, а не крутились в ваших пробирках.
Он кивнул, будто мы договорились, и я вышел. Бруклин дышал сыростью, сирена выла вдали. Я поправил плащ, чувствуя, как внутри загорается решимость. Они почуяли, что я раскусил их игру — Элизабет с её грантами, Кэролайн с её смехом, Марк с его мечтами. Мой план с ЭМП — это капкан, который уведёт их в тупик. Они побегут проверять, потратят месяцы и найдут пустоту. Может, тогда D.E.L.I.A. закроют.
Я дошёл до станции Флатбуш-авеню, спустился в метро. Вагон линии Q был забит: парень в наушниках, девчонка с журналом, мужик в робе спал. Запах пота и железа бил в нос. Я смотрел в чёрное окно, думая о завтра. Нужно говорить уверенно, как майор Иванов, чтобы Элизабет и Кэролайн заглотили мою наживку. Мой английский, выученный с утёнком, уже не так плох, но для боя нужен напор.
В мотеле, в номере 12, пахло сыростью, кровать скрипела. Я сбросил плащ на стул, включил телевизор — Sony Trinitron показывал рекламу Nokia, но я выключил звук. Вместо кассеты с утёнком я взял блокнот, который нашёл в тумбочке, и начал писать фразы для завтра: «Doctor Crowe, I have a hypothesis. Low-frequency fields cause these tumors. Check transformers, radars.» Проговаривал их вслух, шёпотом, стоя у окна, где мигающий неон мотеля бил в глаза. «This project is wrong. We’re digging in graves.» Я повторял, пока слова не стали как выстрел — чёткими, твёрдыми. Потом записал новые: «evidence», «research», «physics». Зубрил, расхаживая по комнате, пока голос не окреп, как будто я не Сухов, а адвокат на суде.
К полуночи я вымотался, но был готов. Они увидят русского в плаще, но услышат инженера, который знает, что говорит. Мой капкан с ЭМП — это не просто ложь, это способ остановить кощунство. Они побегут за полями, а я выиграю время, чтобы спасти память Лоры, Айзека, Делии, Элизы, Александра. Я лёг на кровать, она заскрипела, как моя совесть в первые дни. За окном гудел Бруклин, но я закрыл глаза, чувствуя покой. Завтра я выйду в зал и брошу им свою наживку. А пока — спать. Я сделал, что мог, и мне не стыдно.
Я спал крепко, как после трёх бутылок «Балтики» в Питере, без снов, без кошмаров про Лору, Айзека или папки Эрла Найта. Утро началось с тишины — ни стука в дверь, ни Марка с его вечной ухмылкой и «Morning, Dmitry!». Странно, он всегда тащил меня в институт, как щенка на поводке, а сегодня — тишина. Я глянул на часы: семь утра. За окном Бруклин уже гудел — машины, клаксоны, чья-то ругань на испанском. Неоновая вывеска мотеля всё так же мигала, теряя свою «M». Я встал, чувствуя, как кровать скрипит, будто жалуется на мою тяжесть, и пошёл умываться. В ванной треснувшее зеркало отразило моё лицо — щетина, круги под глазами, но глаза ясные, как перед боем. Холодная вода взбодрила, как пощёчина, и я подумал: «Ну, Сухов, сегодня ты их сделаешь. Без Марка, сам, как большой».
Натянул свой хэллоуинский плащ — чёрт с ним, пусть ржут, это мой доспех, — и спустился в холл. Горничная, как всегда, протирала стойку, не глядя на меня. Пахло кофе из автомата, но я решил не тратить время. Вышел на улицу, где солнце уже пекло, как в Сочи, а асфальт дымился. Напротив мотеля была забегаловка, где продавали бургеры за доллар. Я сунул пару монет парню в кепке, который орал «Fresh burgers, get ‘em hot!», и взял что-то с надписью «Cheeseburger». Булка мягкая, сыр тянется, как резина, но я жевал на ходу, шагая к метро на Кингс-Хайвей. На вкус — всё та же американская дрянь, но лучше, чем вчерашняя лапша с перцем. Я глотал, вытирая кетчуп с подбородка, и думал: «Похер, Сухов, ешь и иди. Сегодня твой день».