Потом пришло время расчёта. Элизабет вызвала меня в свой кабинет — всё тот же стол, заваленный бумагами, и запах кофе из автомата. Она протянула мне конверт с чеком на тысячу баксов — плата за месяц работы, как договаривались. Я посмотрел на эти бумажки, на её холодные глаза, и подумал: «Не хочу я ваших денег. Это всё ради грантов, а не ради правды». Вспомнил бабушкину поговорку: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Друзей у меня тут не было, но Марк, с его дурацкой ухмылкой и Budweiser’ом, был ближе всех к этому. Я сунул конверт в карман плаща и пошёл искать его.
Нашёл Марка в курилке у института — он пыхтел сигаретой и листал какой-то журнал с Бритни Спирс на обложке. Я хлопнул его по плечу и сказал:
— Это всё для тебя, Марк.
И сунул ему конверт. Он вытаращил глаза, как будто я ему ключи от «Жигулей» подарил:
— Ты чего, Дима? Это ж твои деньги! Зачем?
— Бери, — говорю. — Ты мне помог, мотель нашёл, кассету с утёнком подогнал. Считай, долг возвращаю.
Он покачал головой, но конверт взял. Я повернулся и пошёл к метро, чувствуя, как Бруклин гудит вокруг — такси сигналят, торговец хот-догами орёт «Two for a dollar!». Внутри было легко, как после хорошей пьянки, когда душа на месте. Я знал, что сделал всё правильно.
Через пару дней Марк поймал меня у мотеля. Оказалось, он на эти деньги купил мне билет на самолёт до Питера, с пересадкой в Москве. Протянул мне билет, ухмыляясь:
— Не пропей, Сухов. И приезжай ещё, если решишь, что мы не такие уж идиоты.
Я взял билет, кивнул и подумал: «Может, ты и не идиот, Марк, но ваш D.E.L.I.A. — это не наука, а надругательство». Вечером я собрал свой хэллоуинский плащ, кассету с утёнком и пару шмоток в чемодан. Бруклин гудел за окном, неоновая вывеска мотеля всё так же теряла свою «M». Я лёг на скрипучую кровать, глядя на пятно на потолке, похожее на карту России, и подумал: «Домой, Сухов. Ты сделал, что мог». Завтра самолёт, Питер, Нева, бабушкин борщ. А D.E.L.I.A. пусть остаётся здесь, в этом шумном Бруклине, где я оставил свой маленький капкан.
Что могу сказать? Я вернулся в Россию, как герой, который не то чтобы победил дракона, а скорее отвёл его в сторону, чтобы не жрал деревню. Самолёт из Нью-Йорка приземлился в Москве 21-го, и я, с чемоданом и хэллоуинским плащом, чувствовал себя, как герой, который не то чтобы победил, а просто ушёл по-английски. Шереметьево воняло бензином и кофе из автоматов, толпа гудела, как рынок на Сенной. Пересадка на Питер была муторной — три часа в зале ожидания, где кресла жёсткие, а по громкой связи орали про задержки. Я пил чай из пластикового стакана, который пах пластмассой, и думал: «Ну, Сухов, ты дома. Что дальше?» В Пулково приземлились вечером, город встретил сыростью и запахом мокрого асфальта. Таксисты у выхода вопили: «Куда едем, брат?» Я махнул рукой — в ЛЭТИ, надо отчитаться перед Ковалёвым и Игорем, а то как без них?
В ЛЭТИ я ввалился утром 22-го, потный, с чемоданом, будто солдат с дембеля. Здание не изменилось: облупленные стены, запах краски, доска объявлений с листками времён Горбачёва. Уборщица тётя Люба, как всегда, бурчала: «Сухов, не таскай грязь, полы мыла!» Я только хмыкнул — Питер, ты всё тот же. Хотел сразу к Ковалёву в 405-й, но его там не оказалось. Секретарша, тётка с причёской, как у Пугачёвой, отправила меня в деканат: «Иди, Сухов, Ковалёв с ректором там, в 512-м». Побежал туда, но в деканате — пусто, только запах кофе и старых папок. Какой-то студент в свитере сказал: «Ковалёв в библиотеке, с Игорем трындел». Потащился в библиотеку — ноги гудят, плащ цепляется за углы, чемодан в руке оттягивает плечо. В библиотеке, среди стеллажей с пыльными «Техниками — молодёжи», нашёл Игоря. Он, в своей джинсовке, лыбился, как кот, увидевший сметану.
— Димон! — заорал он, чуть не уронив журнал. — Вернулся, шпион заморский! Ну, как там пиндосы?
— Да нормально, — говорю, ставя чемодан. — Где Ковалёв? Мне отчитаться надо.
— В 312-й аудитории, с ректором тусуется, — Игорь подмигнул. — Пошли, герой, я с тобой.
Мы потопали в 312-ю, где я когда-то шпаргалки клеил. Дверь скрипнула, и вот они: Ковалёв, с бородой, как у Достоевского, в своём свитере, и Пётр Сергеевич, ректор, лысый, в костюме, как из ЦК. Я ввалился, потный, в плаще, будто Дракула на собрание профсоюза.