— Сухов, ну ты даёшь! — Ковалёв встал, хлопнул меня по плечу. — Рассказывай, как там в Штатах? Не спился с их пивом?
Я ухмыльнулся, бросил чемодан у доски:
— Не спился, Виктор Павлович. Побывал в их институте, подкинул им идею про электромагнитные поля. Они, как щенки, за ней побежали, месяц меряли трансформаторы в Хьюстоне. А в итоге — ничего, как я и думал. Их D.E.L.I.A. — пустышка, ради грантов копались. Я им время потянул, чтобы детей в покое оставили.
Пётр Сергеевич прищурился, но улыбнулся:
— Ну, Сухов, ты и хитрец. ЛЭТИ не зря тебя отправило. Что, прям всех обвёл?
— Ага, — говорю, — Ричард, ихний скептик, орал, что я шарлатан, но Элизабет, начальница, мой план одобрила. Теперь они в тупике, а я тут, с чистой совестью.
Игорь заржал, чуть стул не опрокинул:
— Димон, ты там небось в своём плаще, как Бэтмен, всех запугал! Расскажи, как пиндосы на тебя пялились?
— Ржали, — честно признался я. — Называли русским алкашом, но я их уел. Они теперь в болоте сидят, а я дома, к бабушкиному борщу.
Ковалёв кивнул, будто гордился:
— Молодец, Дима. Не дал нашим паяльникам пылиться. Что дальше? В мастерскую свою, телевизоры чинить?
Я пожал плечами. Мастерская? Может, и вернусь, но после Нью-Йорка, после этого цирка, я чувствовал себя, как будто снова студент, который схемы до утра паял. Вслух сказал:
— Поглядим, Виктор Павлович. Может, ещё куда позовут. А пока — домой, отоспаться.
Игорь подскочил:
— Отоспаться? Нет уж, Димон, пошли в кафешку, обмоем твой триумф! За счёт ЛЭТИ, не трынди!
Мы вчетвером — я, Игорь, Ковалёв и Пётр Сергеевич — двинули в забегаловку «Невская», что у набережной. Внутри пахло жареной картошкой, пивом и мокрыми тряпками, которыми полы драили. По телевизору «Рубин» крутили клип «Руки Вверх» — «Крошка моя», и я прям ностальгией накрылся. Официантка, тётка с бигудями, швырнула нам меню, где половины блюд не было. Заказали «Балтику», котлеты с пюре и солёные огурцы. Игорь поднял кружку:
— За Сухова! За диверсию в тылу врага!
Ковалёв и Пётр Сергеевич подхватили, чокнулись, пена плеснула на стол. Я глотнул, горькое пиво ударило в горло, и я подумал: «Ну, Сухов, ты всё-таки не пропащий». Сидели часа полтора, травили байки. Игорь вспомнил, как мы в ЛЭТИ самогонку в общаге гнали, а Ковалёв рассказал, как я на лабе по радиотехнике чуть осциллограф не спалил. Пётр Сергеевич, обычно суровый, расслабился и поведал, как в 70-х в ГДР на симпозиуме с немцами водку пил, пока те про Маркса спорили. Я смеялся, глядя на Неву за окном, где баржи лениво ползли под серым небом. Питер, родной, обнимал меня своей сыростью, а я думал: «Я сделал это. Ради тех детей, ради совести. А деньги? Плевать, отдал Марку, пусть он там в своём Бруклине Budweiser пьёт».
После кафешки с Ковалёвым, Игорем и Пётром Сергеевичем, я шёл по Васильевскому, когда город уже затих. У ларька на углу тётка с фиолетовыми волосами всё ещё торговала «Явой» и пирожками, хотя было за полночь. Пахло мокрым асфальтом и дымом от сигареты, которую курил какой-то мужик у мусорки. Питер, родной, обнимал меня своей сыростью, и я чувствовал, как будто сбросил с плеч тот шумный Бруклин с его небоскрёбами и жёлтыми такси.
В хрущёвке было темно, только свет из кухни пробивался через щель под дверью. Пахло борщом, который Анна Ивановна, небось, варила весь день, и сыростью — вечной спутницей питерских стен. Я тихо открыл дверь, чтобы не разбудить бабушку, но она, как всегда, не спала — сидела на кухне, в своём халате в горошек, с чашкой чая и старым радиоприёмником, который хрипел «Маяк». Увидев меня, она всплеснула руками:
— Дима, неужели это ты?
Я только улыбнулся, бросил чемодан у порога и обнял её. Она ворчала, как обычно, но в глазах было тепло, как в те времена, когда я пацаном прибегал с улицы, а она пекла пирожки с капустой.
— Да, бабуля, я дома. Всё нормально, — сказал я, чувствуя, как горло сжимает. — Борщ оставила?
— Оставила, оставила, — буркнула она, пододвигая мне тарелку. — Ешь, а то худой что-то слишком!
Я сел за стол, налил борщ, пахнущий укропом и детством, и ел, слушая, как она причитает про цены на картошку и соседку тётю Зину, которая опять компот разлила на лестнице. А я думал: вот оно, моё место. Нью-Йорк, Бруклин, D.E.L.I.A. — всё это было, как сон, где я, Сухов, в своём хэллоуинском плаще, обманул целый институт, чтобы защитить память Лоры, Айзека, Делии, Элизы, Александра. Я увёл их всех в болото с моими ЭМП, и они, как миленькие, потратили месяц на пустышку. А я? Я вернулся домой, с чистой совестью и пустыми карманами, потому что деньги отдал Марку. Как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Марк, с его ухмылкой и Budweiser’ом, теперь, небось, пьёт за моё здоровье в каком-нибудь бруклинском баре.