Они шли медленно, будто не желая торопить день, но взгляд Мальцева выхватывал детали — не из любопытства, а скорее по привычке проверки. От всей этой неторопливости, от ощущения праздника, на душе оставался горький осадок: задержку с бумагами он Джину не простил. Тогда, в конце апреля, им обещали, что черновики будут готовы «через пару дней», — прошло уже больше двух недель.
— Приёмы, значит, устраивает с таким усердием, — пробормотал он себе под нос, так, что услышать могла только Анна Львовна, — а вот дела чужие оставляет незавершёнными. Непорядок.
В словах не было гнева, только настороженность — та самая, что Анна Львовна узнавала безошибочно. Ей не хотелось продолжения. Всё в этом дворе — голоса, ваниль, шум детей и запах горячих пирожков — будто принадлежало другой жизни. Той, в которую не надо было приносить усталость тяжб и расчётливые упрёки.
— Сегодня ведь праздник, Серёжа, — прошептала она, пытаясь сгладить напряжение. — Хоть раз бы без споров.
Он едва заметно кивнул, но взгляд остался холодным, устремлённым вперёд.
К калитке они подошли почти одновременно с новой волной гостей. Джейк, стоявший у входа, что-то заметил, кивнул, что-то сказал Джину, который как раз приветствовал какого-то почтенного купца. Тот обернулся, удивился, поднял брови, но сразу же взял себя в руки и пошёл им навстречу.
— Анна Львовна! Сергей Петрович! Какая приятная неожиданность! — Джин говорил с вежливой улыбкой, уверяя, что рад видеть, хоть и не ожидал. — Искренне рад.
Мальцев не ответил рукой на протянутую ладонь Джина, лишь коротко кивнул.
— Было бы ещё радостнее, господин Йорк, — заметил он, почти без интонации, — кабы дела не оставались подвешенными.
Джин, казалось, не обиделся. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь улыбнулся ещё шире.
— В праздничный день особенно важно укреплять доверие, Сергей Петрович. Дело под контролем. Первые бумаги обещают к концу недели. Это же главное, не так ли?
— Обещали к началу мая, — напомнил Мальцев, его голос был сух.
Джин усмехнулся — коротко, почти весело, словно этот довод был ему забавен.
— Ну, так и был ведь май! Восемнадцатое — вполне в рамках допустимого. Срок — дело тонкое, особенно в нашей бюрократической стране.
Анна тронула Сергея за локоть.
— Сегодня ведь праздник, Сергей Петрович. Остальное — потом.
Он не спорил. Лишь кивнул и пошёл за ней во двор, в гущу гостей, не оглядываясь на Джина Йорка, который продолжал стоять у калитки, приветствуя вновь прибывших с неизменной вежливостью. Праздник в доме Йорков на Кирочной уже набрал силу, подобно бурлящему котлу, из которого доносился многоголосый гул. В просторных залах и на веранде, среди ажурных узоров кованых перил и цветущих клумб, смешались люди разных сословий и национальностей, будто сошедшие со страниц толстого романа.
Графиня Воронцова, чьи бриллианты на шее искрились ярче, чем утреннее солнце, томно вздохнула, обращаясь к сиятельному господину, что, казалось, только что прибыл из Лондона.
— Ах, мистер Бернхард, — проворковала она на безупречном английском, едва прикрывая веером свои пухлые щеки, — эти американцы... Так необычно, не правда ли? Эта их... Эта их свобода нравов. Никаких формальностей!
Мистер Бернхард, представительный тучный джентльмен в летах, хмыкнул, поправляя манжету:
— Да, графиня. Зрелище впечатляющее. Но, надо признать, их гостеприимство... Бодрит. В отличие от наших крепких английских чаёв. Хотя я, скажу вам прямо, очень скучаю по настоящему крепкому чаю.
В другом углу, пожилой французский коммерсант, месье Дюбуа, с лицом, испещренным морщинами, как старинная карта, отхлёбывал шампанское и оживлённо беседовал с купцом второй гильдии Игнатом Савельевичем Пушкарёвым.
— Quelle ambiance! — восклицал Дюбуа, размахивая рукой. — Это же просто дивно! В Париже такого не увидеть! Все эти люди, такие... Такие живые!
Пушкарёв, кряжистый, с нафабренными усами, рассмеялся, отчего его живот затрясся.
— Живые, месье, — ответил он басистым голосом. — Особенно те, кто нынче с фабрик да заводов пожаловал. Нынче-то Йорк, говорят, со всеми дружен.