Баронесса фыркнула, её ноздри затрепетали.
— Вот уж! Кухарка? Ну нет! Это уж слишком!
Расолько игриво подмигнул ей.
— А взгляните-ка, баронесса, — он еле заметно кивнул в сторону чайного стола, где Бякин с видом голодного пса отхлёбывал кисель прямо из черпака, а Стариков, чавкая, набивал рот пирожным. — Это, часом, не те ли самые... Самые демократические нравы?
Княгиня Воронцова, подслушавшая этот разговор, поспешила присоединиться.
— Боже мой, да это же... — она запнулась, не находя слов. — Это же просто... Это же просто непозволительно! Что подумают о нас, мистер Бернхард?
Мистер Бернхард лишь буркнул:
— Да уж, графиня. Необычное зрелище.
Расолько повернулся к Бякину и Старикову, чуть склонив голову, и голос его зазвучал, как скрип не смазанной телеги.
— Позвольте представиться! Журналист Расолько. Я собираю материал для статьи о... О прогрессивных веяниях. Скажите, господа, — он чуть склонил голову, его голос был елейным, — вы, стало быть, из числа... Из числа тех самых, кто ратует за равенство? Что же, похвально, похвально! А чем вы, собственно, занимаетесь? Какие у вас идеи, кроме... Кроме употребления киселя?
Бякин, оторвавшись от черпака, оглядел Расолько мутными глазами.
— А тебе чего, милок? Чего привязался? Кисель, он и есть кисель. Душа от него радуется. А идеи... Идеи, они в голове, не на языке.
Стариков, дожевав пирожное, вытер губы рукавом и громко ответил.
— Идеи? Да самые что ни на есть! За народ мы! За справедливость! Чтобы всякий, как мы, имел право тут жрать, сколько влезет, а не поклоны бить этим... — он махнул рукой в сторону фабриканта Пороховникова, который, заметив жест, ещё больше нахмурился.
Расолько радостно потёр руки.
— Прекрасно! Просто прекрасно! А то ходят слухи, что некоторые из вас, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, но так, чтобы все вокруг слышали, — и вовсе не за мирные идеи ратуют. Неужто поклеп?
Терехов, оторвавшись от дверной ручки, которую он скрупулезно изучал, вдруг повернулся, его глаза горели.
— Поклеп! — хрипло произнёс он. — Мы за народ. А кто против народа, тот и...
Он не договорил, но его взгляд был красноречив, а кулак сжался. Несколько дам, стоявших поблизости, испуганно отшатнулись.
Расолько удовлетворённо усмехнулся, бросив взгляд на Пороховникова, который нервно поглаживал усы, и на княгиню Звягинцеву, чей веер дрожал в руке.
— И кто кого здесь больше боится — эти купчишки троицы, или троица купчишек? — едва слышно пробормотал он, но так, чтобы стоявшее рядом господа, среди которых был и купец Пушкарёв, услышали.
Пушкарёв, кряжистый, с нафабренными усами, хмыкнул.
— Нынче, господин журналист, иная публика пошла. Не то что раньше.
Месье Дюбуа, пожилой французский коммерсант, поддакнул ему, отхлёбывая шампанское.
— Oui, monsieur! C'est la vie!
Расолько отошёл от них, направляясь к окну, где Джин Йорк всё ещё беседовал с Пороховниковым и Зарецким.
— Я, конечно, понимаю, мистер Йорк, — говорил Пороховников, стараясь говорить тихо, но его негодование сквозило в каждом слове, — но ведь... Но ведь это уже переходит все границы! Эти люди... Их же в приличное общество и на пушечный выстрел нельзя подпускать! Что подумают... Что подумает княгиня Звягинцева? Она же немедленно уедет!
Зарецкий, согласно кивая, оглянулся на приближающегося Расолько, но тут же отвёл взгляд.
— Репутация, — пробормотал он, — это же не пирожок с капустой, её заново не испечёшь.
Расолько, подойдя вплотную, словно случайно, резко остановился.
— Ах, репутация! — воскликнул он, глядя прямо в глаза Пороховникову, его голос зазвенел, привлекая внимание. — Как же это верно, уважаемый Теодор Иванович! Ведь она, репутация, такая хрупкая вещь. Стоит лишь подуть ветру... Или, скажем, правде, — он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь выражением ужаса на лице фабриканта, — и она рассыплется в прах! Особенно, если в доме уважаемого адвоката вдруг обнаруживаются... Неблагонадёжные элементы, не так ли? Что скажут газеты, а? О «благотворительности» и «равенстве»?
Джин Йорк, до этого сохранявший спокойствие, чуть заметно нахмурился, его взгляд встретился с ледяным взглядом Расолько. Пороховников побледнел, как мел. Зарецкий оторопело смотрел на него.
Расолько, наслаждаясь произведённым эффектом, повернулся и окинул взглядом весь зал, словно осматривая поле предстоящей битвы.
— Вижу, вижу, господа, — громко произнёс он, обращаясь ко всем. — Какой простор для пера журналиста! Столько... Столько новых лиц! Столько... Столько неожиданных встреч! Ах, этот Петербург!
В глубине дома мелькнула Карен — лицо натянутое, жесты быстрые, хозяйственные.