— Я несу правду, миссис Йорк! — выкрикнул он. — Правду о том, что недолго вам осталось прятать своих скелетов в шкафу! Скоро все узнают, что за змею вы пригрели на своей американской груди! И ваш дом, ваш проклятый праздник, будет вонять позором так, что ни одна лаванда не перебьёт!
Карен, заметив его взгляд, вдруг остановилась. Она поспешно отвернулась, поспешив к слугам.
Расолько же, поймав этот мимолётный испуг, удовлетворённо усмехнулся.
— Да-да, бойтесь. Все вы будете бояться. Иначе и быть не может. Ведь я, Расолько, вижу вас насквозь. Вижу всю вашу гниль. И я её вытащу наружу, чтобы вы ею подавились. — Он сделал ещё шаг, приближаясь к центру зала, словно хищник, выбирающий добычу, или палач, приближающийся к эшафоту, выбирая, кого бы ещё спровоцировать.
В этот момент, Джейк Мэдисон, стоявший у выхода на веранду с бокалом пунша, повернулся.
— Эй, господин журналист! — крикнул он, его голос был громким и добродушным. — Чего вы так разволновались? Просто ребёнок разговаривает со слугой! В этом нет ничего особенного!
Расолько повернулся к Джейку, его взгляд стал ещё более острым.
— Ничего особенного? — прошипел он. — О, мистер Мэдисон! Вы, должно быть, очень наивны! Или... Или вы тоже в этом замешаны? Что скажете, а? Американцы, они ведь все заодно, не так ли?
Джейк расхохотался.
— Мы, господин Расолько, заодно только в одном: в желании повеселиться и не лезть в чужие дела! Чего и вам советую!
Расолько лишь презрительно фыркнул.
— О, мы ещё увидим, кто куда не лезет! И кто кого потом в порошок сотрёт! — Его голос понизился, но был слышен каждому. — Все эти «равенства», «свободы»... Это ведь лишь прикрытие для чего-то более грязного, не так ли?
По залу пронёсся новый шепот. Некоторые гости начали нервно переглядываться.
— Он же несётся, как помешанный! — воскликнул Пороховников, бросив взгляд на Джина Йорка. — Что же мы будем делать?
— Этого человека... Его нужно остановить! — прошипела княгиня Звягинцева.
Расолько, услышав их, громко рассмеялся.
— Остановить? Меня? Ха! Не на того напали, господа! Я — глас правды! И пусть она будет горькой, как этот лимон! — Он откусил ещё кусочек. — Где тут ещё гниль притаилась? Покажите!
Он обвёл взглядом зал, его глаза горели.
— О, неужто это я ослышался? — вдруг громко произнес он, и несколько голов повернулись в его сторону. — Или мне показалось, что тут воздух... Затрещал?
Баронесса фон Штралендорф, с лицом, похожим на сушёное яблоко, округлила глаза.
— Что-то случилось, милостивый государь?
— Смотрите-ка! — воскликнул Расолько, указывая на лестницу. — Кажется, кто-то решил испортить праздник!
От лестницы донёсся чужой, излишне отчётливый голос, с тем неудобным акцентом, каким произносят неприличные слова на чужом празднике.
— Что?! — резко переспросил кто-то из толпы, не поверив, что услышал правильно, или не желая услышать повторно.
Расолько обернулся. Картина была почти нелепа: Бякин — с рюмкой, с вилкой, со своим фирменным полусмешком — говорил с человеком, перед которым даже тишина должна была стоять смирно. Позади застыла дама с расстёгнутой перчаткой, кто-то уронил бокал, кто-то, напротив, слишком старался не выронить ни взгляда, ни дыхания.
— Это же... Это же министр! — прошептала княгиня Звягинцева, прикрывая рот веером.
— И что же он там говорит? — спросил купец Пушкарёв, вытягивая шею.
А Бякин — как бы между прочим, без нажима, с тем самым своим налётом иронии, за которую легко прятать подрывной смысл, — якобы заметил:
— Ваше превосходительство, позвольте заметить, ваша гимназическая реформа вышла не более чем картонная вывеска, бутафория из циркуляров, отчёт ради отчёта!
Вокруг сгустилось ожидание. Воздух словно стал гуще. Министр сказал что-то глухо, больше как стон.
— Кто... Кто это?! — воскликнул он, его голос дрожал от негодования.
Бякин, не теряя этой своей покладистой весёлости, ответил:
— Я? Я, ваше превосходительство, народ. Один из. И вот, видите, какой между нами и диалог выходит!
С этими словами он резко развернулся и ушёл, даже не выйдя — вырезав себя из сцены, оставив за собой хлопок двери и пустоту.
На несколько мгновений воцарилась тишина. Затем чей-то голос, женский, высокий, удивлённый, произнёс вопрос, который, видимо, витал у всех на языке:
— Кто это был?!
Джейк Мэдисон, нехотя пробормотал, словно оправдываясь:
— Да так, студент какой-то... Случайно сюда зашёл.
Расолько, побледнев от осознания, громко произнес, обращаясь ко всем:
— Он! Это он! Это я... Это я их привёл! Сам сказал, что Йорка стоит послушать, фигура, мол, интересная! Сам описал приём как тихую возможность проникнуть — в среду, в обстановку, в речь! Сам в уме отметил, что, может, удастся выудить что-нибудь полезное!