По залу пронёсся новый шепот. Несколько человек изумленно переглянулись.
— Ну вот и выудил! — выкрикнул Расолько, и его голос сорвался на хрип. — Бякин — обычно самый сдержанный, тот, кто предпочитал говорить в цитатах и недоговорённостях, — вдруг выстрелил фразой, из которой другие могли бы собрать передовицу! А министр ушёл, как герой провинциальной трагикомедии, с оскорблённым пафосом и комической пунктуальностью!
Джин Йорк, стоявший неподвижно, вдруг сделал шаг вперёд. Его взгляд стал колючим.
— Что это значит, господин Расолько? — спросил он, и в его голосе прозвучала угроза.
— А то! — воскликнул Расолько. — С этим ушло равновесие! Всё! Ничего нет!
Карен что-то собирала с пола.
— Это осколки! — воскликнула она, подняв разбитый бокал. — Всё разваливается!
Музыка застывала в девичьих пальцах, как вода в полынье.
— Диля! — прошептала одна из девочек у пианино. — Куда она подевалась?
Саша проскользнул в кухню, растворившись в ней, как в служебной двери театра.
Расолько стоял посреди зала.
— Вот тебе и театр жизни! — выкрикнул он, его голос был полон горечи. — Всё случилось мимо! Слишком резко, слишком нелепо, слишком узнаваемо!
Княгиня Звягинцева, всплеснув руками, прошептала:
— Он с ума сошёл!
Расолько повернулся к ней, его глаза горели.
— Все вы! — выкрикнул он. — Все вы — мои куклы! А одна — вывалилась из роли! Выбила декорации! Сломала иллюзию!
Он посмотрел на дверь, за которой скрылся Бякин, и его лицо исказилось.
— Если бы не привёл... — прошептал он, но тут же осёкся, не договорив. Просто отвернулся.
И — впервые за весь вечер — кто-то из гостей заметил, как по лицу Расолько пробежала тень, словно ему стало... Ему стало стыдно. Но тут же это выражение исчезло, сменившись привычной гримасой.
— Он какой-то... Какой-то странный, — пробормотал Зарецкий.
— Да уж, — согласился Пороховников. — Но что теперь делать?
Разговоры в зале начинали скатываться в ленивое, почти семейное бормотание. Вдруг с прихожей донёсся глухой стук двери — слишком решительный, чтобы быть случайным. Сапоги, ещё влажные от улицы, зашаркали по паркету. В помещение вошло трое жандармов — в шинелях, с уличным холодом в складках ткани. Один держал список, второй осматривал лица с холодной настороженностью, третий молча прикрыл за ними дверь.
Расолько, стоявший у буфета, громко произнес, обращаясь к ближайшим гостям:
— Смотрите-ка! Какие гости! Неужто за нашим праздником решили присмотреть?
Баронесса фон Штралендорф, побледнев, прошептала:
— Боже мой... Жандармы!
Первый жандарм уже просматривал строки на бумаге, как будто сверяясь не с реестром, а с приговором.
— Артём Стариков! — произнес он, и имя прозвучало без вопроса — скорее, как установленный факт.
Стариков, державший чашку чая, только что взятую из рук гувернантки, замер. Похоже, хотел что-то сказать, но второй жандарм уже стоял слишком близко — не оставляя пространства даже для удивления.
— Вот и настал час расплаты, господа! — воскликнул Расолько, его голос звенел от злорадства. — Неужто кто-то из наших «прогрессивных» друзей оказался не так уж и невинен?
— Тише вы! — прошипела княгиня Звягинцева. — Нас всех пересажают!
— Денис Терехов! — произнес первый жандарм.
Терехов, не отрываясь от тарелки с ягодами, поднял взгляд — медленно, будто знал, что за этим подниманием не будет уже возвращения. Он не задал ни одного вопроса. Только что-то пробормотал себе под нос, слишком тихо, чтобы услышать.
— Что он там бормочет? — спросил купец Пушкарёв. — Прощается с жизнью, что ли?
— Конечно! — выкрикнул Расолько. — Свобода кончилась, господа! Равенство закончилось! Теперь только... Только казённый дом!
Кто-то среди гостей, возможно, из тех, кто наблюдал из-за колонны, недоумённо шепнул:
— А что с третьим? Бякин, кажется, тот самый, что спорил с министром у закусочного стола?
Лакей, стоявший неподалеку, припомнил, как тот ушёл минут двадцать назад, бросив что-то резкое на прощание.
— Да, барин, — пробормотал лакей. — Ушёл он. Резко так.
Один из жандармов, всё так же глядя в список, заметил:
— Тот, похоже, исчез. И очень жаль.
— Вот так всегда! — воскликнул Расолько. — Эти «борцы за народ» — первые бегут, как только пахнет жареным! Не так ли, мистер Йорк? Ваш «друг» оказался трусом!
Джин Йорк, до этого сохранявший каменное выражение лица, вдруг сделал шаг вперёд.
— Господин Расолько, прекратите! Вы выходите за рамки приличий!
— Приличий? — Расолько рассмеялся, неприятным, скрипучим смехом. — О, мистер Йорк! Какие уж тут приличия, когда речь идёт о безопасности государства!