Лиза Розелли, гувернантка Йорков, всё это время стоявшая вблизи, поправила манжету с тем видом, как будто делает это машинально. Она кивнула в сторону задержанных.
— Она что, одобряет? — прошептала одна из дам.
— Или просто понимает, что это должно было случиться, — ответил кто-то другой.
— Неужто и гувернантка в заговоре? — выкрикнул Расолько, его глаза горели. — О, этот дом полон сюрпризов!
Жандармы, тем временем, повели Старикова и Терехова к выходу. Стариков, сгорбившись, шёл молча. Терехов, казалось, даже не сопротивлялся.
— Ну что, господа, — произнес Расолько, когда дверь за задержанными закрылась. — Праздник продолжается? Или теперь будете праздновать... Будете праздновать аресты?
По залу пронёсся вздох облегчения, смешанный с напряжением. Некоторые гости стали поспешно прощаться.
— Какой кошмар! — воскликнула княгиня Звягинцева. — Я немедленно уезжаю!
— И я! — подхватила баронесса фон Штралендорф.
Расолько, довольный произведённым эффектом, громко рассмеялся.
— Бегите, бегите, господа! Но от правды не убежишь!
...666...
Снаружи дома у подножия крыльца стоял Эрл Найт, глядя вверх, туда, где за портьерами всё ещё мерцали окна — беспокойно, как свечи на ветру.
— Ну вот и всё, господа, — негромко произнёс он, чуть поводя плечом под шинелью, — праздник окончен. Хотя я, как видите, на нём так и не побывал.
Рядом с ним топтались двое из филёров — облезлые, взмокшие, один даже в пальто не по росту, и оба с жалкой готовностью посматривать на особняк, будто надеялись, что их вот-вот пригласят внутрь, по кусочку пирога и по глотку «настоящего чаю».
— Жалко, конечно, — пробормотал один, тот, что помоложе. — А ведь у них там... У них там будто бал. И пунш, говорят... С ромом.
Найт медленно повернулся, взгляд у него был тёплый, почти добродушный — только рот не улыбался.
— Пунш, говоришь? — переспросил он, прищёлкнув языком. — С ромом. И пирожки, небось, с лососем? Ах, вы, эстеты в подмётках. Вы туда зачем, интересно, напроситься хотели? Для наблюдения? Или чтобы, извините, посидеть между графиней и гувернанткой и рассказать, как вы однажды арестовывали аптекаря в нижнем белье?
Босяк вздрогнул, виновато спрятал руки в рукава.
— Да не то чтобы... Мы же по делу... Если что...
— По делу вы — вот тут, — Найт ткнул пальцем в воздух между ними, будто пронзая невидимую черту. — Здесь и стойте. А наблюдать за праздниками — дело, как видите, тонкое. Вот Расолько справился. Без пунша. Без ромовых булочек. Просто — пришёл, заметил, и привёл. Как дрессировщик.
— Пастух, ваше благородие? — осмелился старший, не то в тон, не то от глупости.
Найт сощурился.
— Пастух... Нет, слишком благородно. Я бы сказал — крысолов. Из Гамельна. Дунул в дудку — и пошли за ним, кто с листовками, кто с бомбой за пазухой. И ведь идут охотно.
Карета хрюкнула тормозами — Стариков и Терехов уже были внутри, один из жандармов закрыл за ними дверцу, не громко, но решительно.
— Будут ли с них сведения? — поинтересовался помощник, чуть потупив взгляд.
— Со всех что-нибудь будет, — отозвался Найт. — Один заговорит — из упрямства. Второй — из испуга. Главное — слушать правильно. И не перебивать.
Он сделал шаг вперёд, скользнул взглядом по фасаду особняка.
— Интересно, Йорк, — произнёс он, будто в воздух, — когда вы вызывали своих гостей, вы ожидали кого угодно. Кроме нас. Но мы — как тени в доме: не зовут, а приходим.
Потом, не меняя интонации, обратился к босякам:
— Пишите отчёт. Без риторики. Без эпитетов. Слова «торжественно», «паника» и «холодный ужас» вычеркнуть. Напишите лучше: «Гости несколько обескуражены». Пусть читающий сам додумывает. Это безопаснее.
Он помолчал, затем снова тихо, почти ласково:
— А Расолько... Пусть продолжает до поры до времени. Он грязноват, но талантлив, о, чудо как талантлив!
Карета с задержанными тронулась, скрипнув рессорами, и глухо покатилась прочь. За ней — вторая, с помощниками и офицером охранки, который ещё в дверях обменивался короткими фразами с кучером. Эрл Найт не обернулся — он никогда не оборачивался, когда дело уже было сделано.
...666...
В доме, как после удара в большой барабан, наступила неловкая тишина, которую вдруг прорезал странный, подавленный шум — не гул, нет, скорее скупое шевеление тел и взглядов. Кто-то закашлялся, один мужчина опустил в чашку ложку так громко, что все вздрогнули. В дальнем углу зазвенела посуда — официант, дрожащими руками, пытался унести поднос с пирожными, но один из тарталеток соскользнул на пол.