— Безобразие! — выдохнула баронесса фон Штралендорф, уже стягивая перчатки. — Это просто... Это просто безобразие!
— Аресты, на детском празднике! — подхватила другая, прижав платок к губам. — Кто этих людей вообще пригласил?
— Это что, заговор? Прямо у нас под носом? — донеслось от колонны, где жались двое юнкеров.
— А я ведь говорила, — обиженно буркнула княгиня Звягинцева. — Ещё утром говорила, что этот Стариков мне подозрителен. Глаза у него бегают.
— Да это... Это всё из-за этого Расолько! — рявкнул купец Пушкарёв. — Он же водил с ними хороводы! Что-то подозревал, верно?
— Расолько?! — переспросили сразу двое. — А где он?
— А он... Он исчез, — заметил кто-то, — после того, как ушли жандармы.
Карен, стоявшая у подноса с остывшим чаем, не отвечала. Она смотрела вперёд, на пустую середину зала, где только что стояли жандармы. Её пальцы сжали край скатерти так крепко, что суставы побелели. Джин тихо подошёл сбоку и положил руку ей на плечо — осторожно, словно проверяя, не хрупкое ли стекло. Но она не шелохнулась.
— Лиза, — произнесла Карен, глядя в никуда, — объяснись.
— Миссис Йорк... — начала гувернантка, и в голосе её была странная смесь формальной мягкости и сухой определённости. — Полагаю, вы имеете право знать. Моё пребывание здесь... Оно имеет не только воспитательные цели.
— Что? — Карен резко обернулась, — Что ты хочешь этим сказать?
— Что мне было поручено... Было поручено наблюдать, — чётко произнесла Лиза, — не доносить. Наблюдать. Мною никто из гостей не был обозначен. Никто не был скомпрометирован лично. Но моё назначение — отнюдь не только педагогическое.
— Боже... — выдохнула Карен, — Ты хочешь сказать, что ты шпионка?
— Нет, — спокойно сказала Лиза. — Я представитель. Временно введённая. По просьбе... По дипломатической инстанции. Это не тайна, миссис Йорк. Только недосказанность.
— Ты лгала мне. — Голос Карен стал глухим. — Всё это время...
— Я работала, — отозвалась Лиза. — Ваша дочь здорова. Ваш дом в порядке. Всё остальное — вторично.
— Это предательство, — Карен отступила на шаг, как от плевка. — И ты даже не стыдишься.
Джин не проронил ни слова. Он смотрел на Лизу долго, будто что-то вспоминал. Потом тихо проговорил:
— Значит, всё это было не случайно. И всё уже началось. Нам остаётся догонять.
А в зале по-прежнему шевелились гости — одни уже выходили, не прощаясь, другие шептались, переглядываясь, и все вдруг стали очень маленькими, чужими, и даже рояль в углу, накрытый скатертью, казался нелепым. Праздник исчез.
Саша, прижавшись к углу колонны в холле, всё слышал — не целиком, обрывками, но достаточно. Кто-то вздыхал, кто-то сдерживал раздражение.
— Ну уж нет, мы не для этого пришли...
— Позор какой...
— А детей-то зачем сюда, к политике...
— Кто бы мог подумать...
Он смотрел в щёлку между портьер и обоями, замирая всякий раз, когда кто-то проходил мимо. Он чувствовал — Делия там. Стоит. И молчит. Он знал это так же точно, как то, что у него в кармане — маленькая коробочка с засохшими цветами из палисадника. Он хотел было выйти, но не решился. Потом всё-таки шагнул — тихо, как мышь. Она стояла у окна, прямо, как взрослая, и лицо у неё было какое-то... Какое-то другое. Не расстроенное, не печальное — просто совсем не детское.
— Ты видела, как он... Того... Студента, — прошептал Саша, подойдя ближе. — За шиворот прям. А тот даже слова не сказал.
Делия не обернулась. В уголке её губ будто застыло что-то похожее на усмешку, но не весёлую, а такую, как у отца, когда он слышал вздор.
— А ты чего прячешься? Боишься? — спросила она. Голос звучал устало, будто ей только что пришлось подолгу сидеть на скучном собрании взрослых.
— Не боюсь, — буркнул Саша. — Просто... Просто я думал, тебе лучше одной. Ну, не среди этих всех. Они как мухи, жужжат и жужжат, а потом — хоп, и улетели.
Делия посмотрела на него наконец — не с улыбкой, не с упрёком, просто посмотрела, как на единственного, кто остался настоящим.
— У меня был день рождения, — сказала она. — А потом его забрали.
Саша переминался с ноги на ногу. Он не знал, что сказать, и от этого только злился. Наконец, протянул руку, сжал кулак и вложил ей в ладонь что-то тёплое. Она разжала пальцы. Там было два лепестка, сухих, почти прозрачных, и ниточка.
— Это... Это не подарок. Просто чтобы... Ну, чтобы не забыть. Я думал, ты обрадуешься, но сейчас — может, не время.
— Спасибо, — сказала Делия. Спокойно. Почти шепотом.
А где-то в углу валялась раскрытая коробка, небрежно отодвинутая ногой кем-то из гостей. Позолота с открытки сбилась, но надпись всё ещё была читаемой:
«Счастья, любви и свободы. Ты достойна большего».