Кто написал — не знал никто.
— Саша... — сказала вдруг Делия, медленно, будто не решалась. — А ты... А ты веришь, что люди... Что они могут быть не такими, какими кажутся?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Но ты — ты всегда настоящая. Даже когда злишься. А она... — он скосил глаза на зал, где по-прежнему стояла Лиза, — она как мыльный пузырь. Вроде блестит, а тронешь — и всё.
Делия тихо усмехнулась.
— Я не стану плакать, — прошептала она. — Пусть они думают, что хотят. Только... Только не уходи, хорошо?
— А куда же я? Я тут. — И добавил, словно сам себе: — Всегда тут буду.
Они стояли рядом, чуть касаясь плечами. В комнате пахло остатками булочек, душным парфюмом гостей и чем-то ещё — новым, как будто с улицы, от будущего, которое только собиралось войти.
— Саша, — вдруг сказала она. — У меня ведь и свечей не было. Ни торта, ни свечей.
Он огляделся. Потом ухмыльнулся, наклонился к ней и прошептал:
— Тогда давай загадаем желание просто так. Без свечей. Только ты скажи — вслух не надо.
Делия зажмурилась. На секунду. И вдруг стало тихо. Даже зал, где бормотали гости, будто отодвинулся куда-то далеко.
— Загадала, — сказала она. — Но никому не скажу.
Саша кивнул. А потом добавил, глядя ей в глаза:
— Я всё равно знаю.
Делия не ответила. Только посмотрела на Сашу с таким выражением, будто не верила — не в его знание, не в свои слова, а в то, что всё это происходит на самом деле. Как будто весь день — вырезанная сцена из чужой жизни, которую ей велели сыграть. Она опустила глаза, провела пальцем по складке платья, едва заметно качнула головой. Потом, не говоря ни слова, села на край низкой банкетки и замерла.
— Хочешь, я принесу тебе воды? — спросил Саша. Голос у него стал каким-то очень осторожным.
— Не хочу. — Она даже не повернулась. — Я хочу, чтобы всё было как раньше.
— Ну, если бы я мог, я бы...
— Ты не можешь, — перебила она. — Никто не может. Даже папа.
Он стоял, не зная, что делать с руками. Сунул их в карманы. Достал. Опять сунул. Хотел что-то сказать — глупое, смешное, но всё, что приходило в голову, казалось фальшивым. Как у взрослых. Как у Лизы.
Шум в зале стал гуще и громче. Кто-то вслух сокрушался:
— Не понимаю... Звать на детский праздник и устраивать такое…
— Йорки, конечно, американцы... Но всё же…
— И полиция, и провокации... Это уже...
Делия вдруг резко выпрямилась.
— Сейчас будет что-то, — прошептала она. — Я уже чувствую это.
Саша уже хотел переспросить, но в этот момент голос Джина прорезал воздух — неожиданно резкий, твёрдый, как стук двери, за которой всё уже решено:
— Мы уезжаем.
Это было сказано не громко. Даже не во весь голос. Но именно так говорят, когда ничего не собираются объяснять.
Саша застыл.
Делия не вскочила, не ахнула. Только взгляд её медленно поднялся к лестнице, будто она пыталась расслышать не саму фразу, а всё, что в ней спрятано: границы, билеты, чемоданы, тишину после станции. Она знала — всё: и тон, и смысл, и последствия. Никто не обсуждает такие решения. Их просто совершают.
Саша чуть подался вперёд.
— Он... Он это всерьёз?
— Да, — сказала Делия. — Уже всерьёз.
В зале наступила тишина, неловкая, дрожащая. Платье какой-то дамы шелестело о край кресла, кто-то слишком быстро допивал чай. Несколько человек — один из соседей, жена фабриканта, гимназический инспектор — переглянулись. Говорить никто не решился.
— Диля, — снова тихо сказал Саша. — Ну, если вы и правда... То...
Она посмотрела на него. И в её взгляде было что-то невыносимо взрослое — почти жалость. Но она не сказала ничего. Только поднялась — спокойно, медленно, и шагнула в сторону лестницы.
— Мне надо наверх, — бросила она. — Если уж уезжать, то не с пустыми руками.
Саша двинулся за ней, но она обернулась:
— Нет. Останься. Мне надо самой.
Он замер на полпути. Только прошептал:
— Тогда я тут. Пока ты спустишься. Я тут.
Наш неустрашимый герой узнаёт Тайну от нашей юной Героини
А внизу, в зале, Джин уже говорил вторично — чуть тише, но с той же ясностью, с тем внутренним весом, который не нуждается в повторении, но всё же повторяет:
— Мы уезжаем.
Фраза уже не звучала как реакция. Она стала фактом. Простым, плотным, как коврик у двери. Никто не ответил. Никто и не мог — потому что не с кем было спорить.
Карен, стоявшая чуть сбоку, будто вся съежилась. Не от страха — от того, что внутри её что-то отмерло. Она не взглянула на Джина, не сделала ни резкого движения. Только рука её медленно поднялась и нашла его ладонь, сжала крепко, намертво, как в тот вечер, когда всё только начиналось. В этом сжатии было и согласие, и мольба, и какое-то безнадёжное «да», от которого нельзя отказаться. Не протест — прощание.