Саша молчал. Только моргнул.
— Он... — продолжила Делия, уже чуть тише, — он посмотрел на меня. Увидел мой взгляд. И отшатнулся. Поскользнулся. Потерял равновесие. И... И всё.
Она замолчала. Саша не шевелился ни одним мускулом и смотрел в пол. Делия осторожно коснулась его плеча.
— Ты чего?
Он не ответил. Делия подошла ближе. Осторожно, будто каждое её движение могло спугнуть воздух между ними. Саша не двинулся. Лицо его было мокрым — но он не плакал. Он глотал слёзы, будто это был стыд, который нужно проглотить, спрятать.
— Так ты... — он поднял глаза, голос дрожал, но в нём было что-то твёрдое, почти взрослое. — Ты хочешь сказать, что это ты... Что это убила папу?
Он произнёс это так, как будто боялся сам себя услышать.
Делия едва заметно качнула головой. Взгляд её был прямой, серьёзный, но не упрямый. Она не защищалась.
— Я... Я не это имела в виду, — сказала она медленно, подчёркивая каждое слово. — Но если ты так подумал... То обвиняй. Я не буду спорить. Пусть будет так.
Саша отвернулся, плечи его дрогнули. Он втянул воздух, потом выдохнул — резко.
— Нет, — сказал он. — Нет... Нет тебе нет прощения.
Делия не шелохнулась. Только смотрела в бок, туда, где занавеска колыхалась от сквозняка. Потом перевела взгляд на него — и беззвучно спросила глазами: «Не простишь?»
Саша кивнул. Но не сразу. И не уверенно. А будто соглашаясь с чем-то трудным.
— Да, — сказал он. — Не прощу.
И тут же добавил, быстро, резко, как будто что-то внутри не дало ему замолчать:
— Потому что не за что прощать! Поняла?
Она не поняла.
— Как — не за что? — прошептала Делия. — Я же... Я же сама тебе сказала, что довела его. Что он испугался меня. Что я...
— Не смей, — перебил он. — Не смей говорить так. Это неправда.
— Но ты же...
— Ты — не такая! — почти крикнул Саша, шагнув к ней. — Ты... Ты ведь добрая! Ты же не злая. И никогда не хотела по-настоящему... Чтобы что-то случилось. Просто ты слишком маленькая тогда была. И... — он запнулся, — И красивая. Даже когда злишься. И даже если кричишь, всё равно...
Он осёкся, тяжело сглотнул и отступил на шаг.
— Я не посмею... — сказал он глухо. — Я не посмею думать про тебя плохо. Потому что ты — хорошая. Понимаешь?
Делия застыла. Она будто вся вжалась в себя, но не ушла, не отвернулась. На её лице появилась тень — не улыбки, нет — чего-то растерянного, ранимого. А потом на глазах выступили слёзы. Она не плакала — просто смотрела на него, как будто не верила, что он это сказал.
Саша молчал. Он был напряжён, как будто держал в себе крик. И только его стиснутые кулаки выдавали, сколько всего он в эту секунду не сказал. Делия долго стояла молча, уронив взгляд, будто всё ещё собиралась с силами. Потом чуть шевельнула губами — одними губами, без голоса — и только со второго раза выдохнула внятно, едва слышно:
— Я никогда не забуду тебя.
Саша поднял глаза. Движение это было медленным, как если бы он решался на него дольше, чем казалось со стороны. Поднимал не просто взгляд — поднимал всё своё внимание, всю тяжесть внутри. И когда, наконец, его глаза встретились с её, в них было что-то, от чего Делия невольно затаила дыхание.
Что-то тревожное.
Не та тревога, что живёт в страхе, а та, что живёт в вопросе без ответа. В его взгляде не было ни укора, ни упрёка, ни просьбы. Но было то детское напряжение, которое появляется, когда слова оказываются слишком крупными для рта, а чувства — слишком острыми для языка. Это был взгляд ребёнка, у которого забрали что-то важное, но он ещё не знает, можно ли попросить вернуть. Или, быть может, уже понял, что нельзя — и потому просто смотрит. Глубоко. Тише, чем молчание.
Он будто не сразу понял, что она сказала. Или — наоборот — слишком хорошо понял. Слишком остро. Так, как дети иногда понимают то, что взрослым хочется спрятать за полутоном. Он не ответил. Но, пожалуй, в том и был ответ.
Делия шагнула к нему. Её движение не имело определённой формы — не было ни хода с гордо поднятым подбородком, ни той игривой надменности, которая раньше будто сопровождала каждый её шаг. В этот раз она просто пошла — как идут не потому, что надо, а потому что больше нельзя стоять на месте. Ноги двигались как-то сами, не спрашивая разрешения. Это было движение без защиты. Без плана.
В этом шаге было всё, чего она избегала до этого. Стеснение. Сомнение. Уязвимость. Ни грации, ни театральности — только тихая, почти невидимая необходимость быть ближе. Почти инстинкт. Шаг, в котором нет гордости — только усталость от попыток выглядеть сильнее, чем есть на самом деле.