— Её сиятельство в гостиной? — негромко осведомился он, стряхивая с манжеты след уличной пыли.
— Разумеется, доктор. Уже третий раз велела подогреть чай. Беспокоится, не задержались ли вы в иных... В иных местах.
— Беспокойство — половина исцеления, — заметил Хастингс, проходя внутрь. — Остальное, как известно, стоит девяносто три рубля за бутылочку.
Он говорил тихо, но с таким оттенком в голосе, что лакей сдержал ухмылку, хотя уголки рта предательски дрогнули. Хастингс тем временем шагнул вглубь, по коврам, хищно глушившим звук шагов, и оказался у приоткрытых дверей гостиной, откуда доносился негромкий перебор страниц — вероятно, госпожа Люлюкова терпеливо листала журнал, притворяясь, будто случайно оказалась в кресле в столь ранний час.
— Прошу прощения за задержку, мадам, — проговорил доктор, мягко входя. — Погода сегодня противоречивая: снаружи дождь, внутри же, смею предположить, надвигается фронт тревог?
Татьяна Люлюкова, сидевшая в глубоком кресле, обернулась с видом страдалицы, что из деликатности не упомянула, как долго уже ждёт. На ней был тот самый капот, что год назад она называла «домашним недоразумением», но с тех пор, по необъяснимой причине, носила его чаще всех остальных.
— Ах, доктор, — промолвила она, откладывая журнал, — я уж начала думать, что вы меня совсем забыли. А между тем, мои тревоги не исчезли. Напротив, стали острее. Погода? Возможно. Но, скорее... Скорее это общее напряжение. Как кольцо — невидимое, но ощутимое, сжимающееся вокруг меня.
— Интересно, — отозвался он, устраиваясь в кресло. — И куда именно давит это кольцо?
— Сюда, — она коснулась виска. — И вот сюда, — с театральной грацией прижала ладонь к сердцу.
— А между этими двумя пунктами — всё в порядке? — поинтересовался он с вежливым скепсисом.
Она вздохнула, словно тщательно проверяя внутренние ресурсы на предмет нарушений.
— Бессонница, доктор. Не то чтобы не сплю — боюсь не уснуть. А потом боюсь проснуться. Всё как в тумане. Вялость, тоска… А он… — её лицо на мгновение вытянулось. — Он, представьте себе, всё никак не может найти времени. То командировки, то заседания. Словно швейцарский воздух — не вопрос жизни, а просто каприз.
Хастингс чуть наклонил голову:
— Печально. Особенно учитывая, что ваш случай — один из тех, когда климат имеет решающее значение. Вы не просто устали, мадам. Ваше тело требует перемены: моря, гор, чистого воздуха. Я бы даже сказал — разреженного.
Она откинулась на спинку кресла:
— Ну вот, вы тоже. А он только хмурится и шепчет себе под нос: «Женева, Карлсбад… полгода?!» — будто это я прошу его отправить меня в Багдад на дирижабле.
— Увы, мадам, — Хастингс вздохнул, — мужчины часто воспринимают заботу о здоровье супруг как личную жертву. Особенно, если она сопряжена с телеграммами, расходами и — не дай бог — оформлением виз.
— Ах, доктор… — она притворно всплеснула руками. — Но ведь вы уверены, что отдых действительно необходим?
— Необходим? — он усмехнулся. — Я бы сказал — единственно возможен. Всё остальное — только отсрочка. Курорт — это не прихоть, а терапия. И, между прочим, самая надёжная. Ни одна микстура не даст того, что даёт месяц тишины и соли в воздухе.
Она задумчиво провела пальцем по вышивке на платье:
— Значит, если я не уеду… всё может только ухудшиться?
— Увы, мадам. Ваше состояние может принять форму, при которой даже самые талантливые доктора будут вынуждены лишь разводить руками. Я, конечно, могу выписать рекомендацию ещё раз. Более настойчивую. С печатью и подписями коллег. Иногда мужчины лучше понимают диагнозы, когда они приправлены официальностью.
Она слегка улыбнулась, впервые за беседу — с благодарностью:
— Ах, доктор… вы не просто врач. Вы — дипломат.
— Нет, мадам, — поклонился он. — Я всё тот же гуманист. Просто умею разговаривать с мужьями.
И с этим, не торопясь, поднялся со стула, словно давая понять: его присутствие — лекарство столь же сильное, как и любые швейцарские капли. Татьяна, видя, что он собирается уходить, с ленивой тоской провела платочком по виску, будто бы от духоты, и почти рассеянно заметила:
— Как обидно, что Йорки уехали. Такие милые были люди. И дочка у них — просто прелесть, хоть и, кажется, чересчур худенькая... — Она сделала короткую паузу, словно обдумывая, стоит ли продолжать. — Вы ведь знали, доктор, да?