Слова эти прозвучали не то чтобы с явной целью — скорее как случайная реплика, пущенная в пространство, но так, чтобы непременно быть услышанной. Хастингс, уже почти повернувшийся к двери, будто на секунду застыл, а затем, не торопясь, вернулся к креслу, откуда только что поднялся, и с тем выражением лица, какое надевают врачи в приёмных покоях — внимательное, участливое, но не без лёгкой усталости — произнёс:
— Уехали, да. Жаль, конечно. Я тоже не успел с ними проститься. Даже хотел кое-какие бумаги передать... Но, как видите, поезд — транспорт безжалостный. Не ждёт ни слёз, ни запоздалых визитов.
Он говорил просто, с тем оттенком лёгкой досады, который ничем не нарушал вежливой ровности тона. Сев обратно, он даже позволил себе чуть скрестить ноги и вытянуть руку к серебряной вазе с ломтями цукатов, как бы подчеркивая, что теперь он здесь не в качестве врача, а исключительно отдыхающего.
— Впрочем, — добавил он, сдвинув брови, — я и к вам зашёл скорее... Скорее ради покоя. Устал, признаться. Последние дни выдались какими-то особенно... Особенно насыщенными.
Татьяна наклонила голову набок, покачивая браслетом, и с выражением лукавого интереса произнесла, будто не услышав о усталости:
— Бумаги, говорите? Интересно. А какие, если не секрет? Или это... — она подняла взгляд, — Или это государственная тайна?
Хастингс, пригубив воды, чуть усмехнулся уголком губ, но не сразу ответил. Казалось, он взвешивал не ответ, а соразмерность ответа с настроением собеседницы.
— Ах, мадам, — сказал он, мягко, почти с сочувствием, — если бы вы знали, сколько в нашем деле держится именно на неразглашении... Не государственная, нет. Но — профессиональная. Бумаги касались, скажем так... Определённых медицинских заключений. А мы, врачи, как вам известно, связаны кое-чем более древним, чем приказ министерства. Тайна Гиппократа, как бы это пафосно ни звучало.
Он слегка развёл руками, словно сожалея, что не может поделиться, но тем самым только сильнее заинтриговал.
— Стало быть, — с показным вздохом сказала Татьяна, — я не имею права знать, кому и от чего была прописана эта... Эта, скажем, болезнь?
— Увы, — склонил он голову. — Даже при вашем безупречном вкусе и даре угадывать диагнозы по выражению лица. Я и сам иной раз удивляюсь, как много вы можете прочесть из одного лишь взгляда. Но есть границы.
— А если я, к примеру, тоже жалуюсь на бессонницу и... И на жуткое любопытство, — она медленно провела пальцем по ручке кресла, — разве не входит в обязанности врача — облегчить оба симптома?
— В обязанности врача входит не потворствовать пагубным склонностям, мадам. А любопытство, как нас учили в университете, — причина восьмидесяти процентов неудачных браков и трети клинических срывов.
Он произнёс это с невозмутимой серьёзностью, но уголки глаз выдали скрытую улыбку. Татьяна рассмеялась легко, по-настоящему, даже откинувшись на спинку кресла.
— Ах, доктор, — сказала она, — вы ведь ужасно опасный человек. Прячетесь за серьёзностью, как за рецептурной ширмой, а на самом деле вам, я уверена, всё давно ясно.
— Возможно, — кивнул Хастингс, поднимаясь чуть охотнее. — Но ясность — это то, чем разум утешает себя в тумане. А потому я лучше промолчу... И снова попрошу счёт за назначенные капли. Пусть и без диагноза.
Татьяна, не торопясь, вновь взяла в руки платок — скорее для жеста, чем по надобности, — и, опустив глаза на расшитый край, проговорила с той самой напускной задумчивостью, что у неё неизменно предшествовала маневру, тщательно выверенному по внутренней карте светских сражений:
— Бумаги... Хм. Полагаю, они касались состояния... Юной Делии Йорк?
Произнесено это было лениво, почти рассеянно, но с тем особым нажимом на середину фразы, от которого вся леность превращалась в ловушку. Хастингс, встававший уже со степенной вежливостью, замер — ненадолго, но достаточно, чтобы заметить, как по его лицу скользнула тонкая тень раздражения, быстро, однако, спрятанная под врачебной маской.
— Ах, нет, мадам, — сказал он, подходя обратно к столу, словно вдруг вспомнив, что забыл зонт или пуговицу, — вы ошибаетесь. Речь совсем не о... М-м... Юной мисс Йорк. Бумаги касались гувернантки. Ныне покойной, увы, и с явными признаками переутомления, замеченными у неё перед смертью. Простейший случай. Скорее служебный, чем медицинский.
Он говорил чуть быстрее, чем следовало бы, и взгляд его, до того прямой и ровный, на секунду метнулся к окну, будто там находилось подтверждение сказанного. Татьяна, не поднимая головы, едва заметно качнула ею — не в знак согласия, а скорее как музыкант, проверяющий настрой смычка.