— В таком случае... В таком случае прошу к вниманию, мадам, — проговорил он, бросив быстрый взгляд на дверь, будто убеждаясь, что и слуги, и случайные уши отставлены подальше. — Но скажу сразу: то, что вы сейчас услышите, не предназначено для светских ушей. Ни за пирожными, ни за сплетнями, ни даже за роялем.
Он замолк, глядя на неё пристально, почти испытующе, как будто ещё раз хотел убедиться, что перед ним собеседница не из впечатлительных. Затем, медленно, с удовольствием входя в роль разоблачителя, добавил с нажимом:
— Итак, — начал он медленно, — при обследовании, проведённом, разумеется, исключительно по просьбе семьи, с целью установления общих векторов развития — так, профилактически, без тревог, без паники... — он сделал жест рукой, будто отмахиваясь от лишнего драматизма, — мне удалось выявить у юной мисс Йорк состояние... Весьма своеобразное.
Он на секунду замолчал, посмотрел в потолок, будто выбирая выражение, и затем, почти торжественно, произнёс нечто латинское — многосложное, с мягкими, текучими окончаниями, из которых Татьяна уловила разве что отзвук «андро».
Она чуть наклонилась:
— Простите, доктор, я... Вы сказали — «андро»? Это... Что же это означает?
Хастингс выпрямился и, уложив бумагу на стол, сцепил пальцы в замок, будто готовясь читать лекцию:
— Проще говоря, мадам, — начал он, с важностью, оттенённой чуть ли не удовольствием от происходящего, — это форма отклонения от нормативного консенсуса. Не болезнь, нет, не поймите превратно, но... Но, скажем так: аномалия. Не внешняя — внешне, напротив, всё более чем благополучно. Даже — и это, позвольте заметить, характерная черта — более чем примечательно. Из тех случаев, когда, глядя на лицо, вы видите красоту почти гипнотическую, и только потом, при изучении параметров, анатомических, физиологических, — вы сталкиваетесь с чем-то... С чем-то неожиданным.
Татьяна побледнела, но молчала, как будто внутренне подготавливаясь к услышанному. Хастингс, чуть понизив голос, продолжил:
— Представьте себе: все внешние характеристики, даже с излишком — походка, рост, голос, мимика — всё говорит нам о молодой особе, причём — прошу заметить — весьма одарённой в социальном плане. И в то же время, если приглядеться глубже... — он постучал пальцем по бумаге, — отсутствует кое-что фундаментальное. А вместо этого — присутствует нечто, столь незначительное, что в обычной жизни никак себя не проявляет. Но при тщательном медицинском анализе оно обозначает себя со всей определённостью.
— Боже... — прошептала Татьяна, чуть вжавшись в спинку кресла. — И это... Это опасно?
— Опасно? — переспросил Хастингс, усмехнувшись, но уже мягче. — Не более опасно, чем козочка среди стада овец. Она не съест их, как мог бы сделать на её месте волк, но её блеяние будет звучать иначе, чем у всех остальных. Просто... Просто сама природа, видимо, решила поэкспериментировать.
Он сделал паузу, глядя на Татьяну с лёгким сочувствием, в котором всё же чувствовался оттенок научного превосходства:
— Удивительно, мадам, но факт: носители этого состояния — а их не так много, уверяю вас, — обладают удивительной притягательностью. И вместе с тем... С иной структурой. Внутренние процессы, энергетика, даже, смею сказать, ритмы — другие. Всё вроде бы сходится, но при этом совсем не так, как должно быть. И если копнуть достаточно глубоко...
— Доктор... — прервала его Татьяна, теперь уже явно побледнев, — скажите прямо... Женщины с таким... В таком положении... Они... Они могут жить в обществе? Как все? Быть... Не знаю... Счастливыми, выйти замуж, иметь детей?
Она говорила резко, торопливо, как человек, заранее страшась ответа. Хастингс выдержал паузу и вдруг — весело, с почти игривым цинизмом — покачал головой:
— Помилуйте, мадам... — сказал он с ироническим прищуром. — Как может носитель такого состояния претендовать на полноценную реализацию в рамках общественной модели? Если он, строго говоря... Не соответствует даже базовому определению, вложенному в термин norma absoluta с точки зрения логического анализа?
Он говорил с подчёркнутой лёгкостью, почти насмешливо, как будто хотел смягчить или, напротив, вытравить серьёзность из самой сути сказанного. Но Татьяна молчала, глядя в одну точку, будто не услышала последней фразы — или, что вероятнее, услышала слишком отчётливо.
Доктор хотел было ещё что-то сказать, возможно — напомнить о необходимости скорейшего отъезда, но в следующую секунду в комнату ворвался Евгений Александрович, он же господин Люлюков. Он был налит раздражением, словно бутылка, которую вот-вот сорвёт пробкой, а шаг его отдавался в паркете тяжёлым, как шаг взбешённого зверя, которому надоело ждать у клетки.