А потом Джером пустил пас, казалось бы — случайный. Только не пас это был вовсе, а прицельный снаряд, и не в сторону ворот, а прямо в Сашин живот. Мяч шлёпнул с сухим звуком, как подзатыльник судьбы. Саша согнулся пополам и закашлялся, пытаясь поймать воздух, который, похоже, покинул его вместе с остатками достоинства.
Скамейки девочек весело ахнули, потом прыснули — и хихиканье, и перешёптывания поползли, как сорные травки. Только Делия вскочила и крикнула что-то сердитое — но то ли ветер унёс её голос, то ли девичий гомон заглушил. Она осталась стоять, сжав кулаки, а губы у неё шевелились — будто она шла в бой без оружия.
Саша выпрямился. Щёки горели, не то от боли, не то от обиды, не то от того, что хотелось вытереть глаза — но нельзя. Никогда.
А Джером усмехнулся и, проходя мимо, бросил вполголоса:
— Осторожней, кухаркин сын. У нас тут — спорт. Не балет.
Потом подмигнул друзьям, и они захихикали. Смирнов даже изобразил, будто шатается, хватаясь за живот, и фальшиво постанывает: «Ой, маменька, отбили мой плебейский аппетит!»
— Он хоть знает, с какой стороны бьют по мячу? — вслух заметил кто-то с задней линии, громко и в сторону скамеек, чтобы девочки услышали.
Саша молчал. В голове шумело. Он чувствовал, как то самое «щёлкнувшее» в груди начинает разгораться — не жалостью к себе, не страхом, а чем-то другим. Словно кто-то сказал ему на ухо: «Ну вот, теперь ты точно на поле. Добро пожаловать».
Но по-настоящему всё изменилось во втором тайме.
Солнце поднялось выше, тени стали короче, воздух — суше и звонче. Саша стоял в своей привычной, самой непочётной позиции у линии, в пыли и сорняках, и чувствовал себя так, будто сейчас опять прилетит по животу. Но мяч вдруг пошёл иначе. Чище. Прямее. И в какой-то миг — словно сам выбрал именно его.
Передача пошла не туда. Кто-то из игроков Джерома сделал промах, и мяч покатился, теряя скорость, — прямо к нему. Саша, не думая, рванулся. Ноги вспомнили сами — как в семь лет, когда ещё папа был жив и они гоняли тряпичный мяч по двору: босиком, по пыли, с визгом, смехом и синяками. И тогда не было ни «сынов кухарок», ни бутс из Англии — только азарт и пыль.
— Сейчас, — прошептал он. — Сейчас.
Он подхватил мяч, пусть и неуклюже, но точно, точно — как надо! И в тот же момент в голове что-то щёлкнуло по-новому: «В Маньчжурии, где сейчас дерутся с японцами, солдаты умирают за свою страну, а я... Я тут с барчуком дерусь за свою Делию».
«За свою». Он даже сам удивился этой мысли. Но она вспыхнула, как спичка в темноте — и не потухла. А от этой спички загорелось всё остальное. Он рванулся вперёд. Не изящно, не как спортсмен, а как человек, которому надо. Пусть задыхаясь, пусть тяжело дыша — но мчался, как умел.
И вдруг — шанс. Свободный напарник. Капитан их команды, пыхтящий, но на позиции. Саша резко остановился, развернул ногу и... И сделал пас.
Пас получился чётким. Не шибко сильным, но точным. Как будто сам воздух помог. Капитан принял — и, не мешкая, загнал мяч в ворота. Прямо. Красиво. Молча.
Тишина повисла на секунду. Затем — гул, смех, крики, аплодисменты. Кто-то свистнул. Кто-то вскочил.
Саша стоял с широко раскрытыми глазами. Всё внутри у него дрожало, как струна. Он не верил, что это он. Что получилось. Что все видели.
А на скамейке — Делия. Она не аплодировала. Не кричала. Просто сидела. Но в глазах её вспыхнуло то самое, что он знал с детства: сияние гордости. Не шумное — настоящее.
После этого гола на поле началась почти что карнавальная суматоха. Капитан хлопал Сашу по плечу (и даже как будто нарочно не сильно), Ермолов заулыбался с одобрением, а один из младших игроков с вытаращенными глазами прошептал: «А ты, оказывается, не промах, кухаркин сын!»
Команда пришла в восторг. За пару минут из чужого и ненужного Саша превратился в «того парня, что сделал пас». Простая, футбольная магия.
А на скамейках девочки засуетились. Кто-то потянулся ближе, кто-то стал перешёптываться:
— А он откуда взялся?
— А почему не в гимназической форме?
— Он, кажется, из прислуги... Но как он мяч-то дал!
— У него глаза... Такие... — и тут наступала пауза, наполненная сразу тремя восклицательными знаками и четырьмя сердечками.
Но никто не знал точно, кто он, откуда, и почему у него воротник не накрахмален, как у прочих. Секретный герой, футбольный мираж.
А Саша тем временем тихо ушёл с поля. Не дожидаясь ни аплодисментов, ни объятий, ни похвал. Как только игра продолжилась, он шагнул за пределы линии — и пошёл к забору, к той самой тени, из которой и появился. Словно сам себе сказал: «Всё. Я сделал, что должен».
Джером, наблюдая это, скривился. В глазах — непонимание, раздражение, и та самая едкая зависть, что так неприятно щекочет горло.