— А! Струсил! — выкрикнул он, стараясь, чтобы прозвучало презрительно. — Показал себя — и сбежал! Типичный плебей!
Но даже сам услышал, как фальшиво это звучит. Как будто кто-то сыграл фальшивую ноту на рояле — и девочки, будто по команде, перестали смотреть на него. А некоторые продолжили поглядывать на того, кто не просил оваций и не требовал сцен — но сделал своё дело.
Джером нахмурился. В голове вертелось: «Упал... Упал в цене». И ведь не у банкира или гимназического ректора — а у девчонок! У тех, кто вчера ещё хихикал над чужими ушами, а сегодня смотрел не на формы и воротнички, а на то, кто мяч пасует, а не треплет.
И вот в тот самый момент, когда Джером, натянуто усмехаясь, пытался казаться невозмутимым, Делия уже поняла, что Саша исчез. Его не было ни у боковой линии, ни среди запасных, ни у ворот. Он ушёл. Тихо, как и пришёл.
Сначала она просто встала, будто поправить ленту на шляпе, потом шагнула вперёд, но её перехватила Джозефина. Та, как всегда, появилась как из-под земли, с лицом наставницы и походкой гувернантки.
— Барышня! Non, non! Нельзя так вот прямо aller vers les garçons! — строго прошептала она, смешав французский с довольно бойким русским, словно мысли в голове у неё шли на одном языке, а рот работал на другом. — Ваша мама будет в высшей степени déçue... Ой, то есть разочарована!
— Но он же... — начала Делия, но Джозефина уже выстроила перед ней живую стену.
— Il faut être digne! Порядочная девочка не бегает по садам за мальчиками, тем более в одиночку, и surtout за... — тут она осеклась, не зная, как изящно назвать «сына кухарки».
— Я только посмотрю, куда он пошёл, — твёрдо сказала Делия и, сделав хитрое движение вбок, как на уроке фехтования, увернулась и выскользнула из-под руки Джозефины.
— Делия Йорк! — ахнула та, — я расскажу вашей маме! — но уже говорила в воздух — Делия бежала.
Пыль поднималась над дорожкой сада, мальчишки снова играли, девочки снова перешёптывались, а она, в платье с кружевом и с решимостью на лице, догоняла того, кто даже не знал, что его догоняют.
Саша шёл быстро, не оглядываясь, с руками в карманах. Он почти добрался до ворот сада, когда услышал топот за спиной.
— Саша! — крикнула она, чуть запыхавшись.
Он обернулся. Солнце било ему в глаза, и он на секунду не понял — это она. Но потом узнал — по походке, по взгляду, по тому, как вся она была не как другие. Саша замер, как будто снова был на поле, а к нему несётся мяч.
— Ты чего? — выдохнула Делия, подбежав ближе. — Почему ушёл?
Саша опустил глаза и пожал плечами.
— А чего там оставаться? Меня же не из-за игры звали. Просто потому что не хватало одного. Как скамейку на поле вытащили — чтобы счёт игроков сошёлся. А теперь на меня пялятся, как на цирковую собаку. Поиграл, поклонился — свободен.
Он говорил без злости, но с той сухой горечью, которая бывает у тех, кто слишком рано научился не ждать справедливости.
— Да и ты, — добавил он, почти шепотом, — с ними. Смотришь, как будто... Как будто ничего не случилось. А они же, как бы ни улыбались, всё равно считают, что я — никто.
Делия вспыхнула. Щёки у неё стали цвета чайной розы.
— Это неправда! — почти выкрикнула она. — Ты не понимаешь! Я там сидела и только и ждала, когда ты... Когда ты сделаешь что-нибудь. И ты сделал! Ты был лучше всех этих щеголей. Они только и умеют, что по воротничкам друг друга судить, а ты — ты настоящий!
Саша всё ещё смотрел в сторону, но дыхание у него стало медленнее.
— Я видела, как они на тебя смотрели после паса. Не с насмешкой. С уважением. Даже капитан! — Она схватила его за локоть, забыв о приличиях, о Джозефине, о матери — обо всём. — И теперь все знают: простой человек может быть благороднее любого барчука!
Саша чуть повернул к ней голову. Медленно. Будто боялся поверить.
— А ты правда так думаешь?
— Я знаю, — сказала Делия твёрдо, — потому что у тебя, вон, всё дрожит от злости и обиды, а они смеются, как будто ничего не случилось. У тебя есть сердце, Саша. А у них — только эмблема гимназии на пуговице.
Он впервые за весь день усмехнулся. Самую малость.
И в этот самый миг дорога у Таврического вдруг задрожала.
— Что это? — спросила Делия, обернувшись.
Саша тоже поднял глаза.
По пыльной аллее, с грохотом и звоном, будто сама военная музыка решила проехаться мимо, появился выезд — роскошный, как на картинке из журнала Нива. Серые рысаки в яблоках, словно выбритые, копыта цокают с такой выправкой, что аж кусты у дорожки качнулись. Ландо — чёрное, как лакированный гроб, с золотым гербом на дверце. Кучер — как на параде, в белоснежных перчатках, с прямой спиной и выражением полного презрения ко всему, что не карета.