Отец нашёл его, вернул домой, обвенчал с Ариной, рукоположил в священники. Всё бы ничего, но жизнь в браке напоминала комедию «чужие люди живут в одной квартире»: Арина готовила борщи, Ферапонт читал «О вере» и чувствовал себя как в санатории с очень скучными вечерами. А когда Арина умерла в родах вместе с их ребёнком — он стал совсем невыносим.
Кульминацией стала исповедь одного купца, который побил своего работника и подставил его. Ферапонт, решив спасти невинного, пошёл к епископу — но тот заявил, что исповедь святая и пусть уж пострадавший помучается.
Ферапонт взял — и плюнул ему в лицо. Прямо в лицо, как есть! Монахи хотели связать его, но он сбежал, сорвав рясу, и исчез.
С тех пор в Петербурге и бродит странный юродивый с запахом лампадного масла и повадками полуфилософа-полусумасшедшего. Питерские дети боятся, торговки крестятся, а Джозефина — ах, Джозефина! — уверена, что он послан ей лично с небес, и сейчас, увидев перед собой этого опустившегося человека, она, ведомая озарением (и лёгкой истерикой), вцепилась в его руку так, словно ловила спасательный круг. Сама себе казалась пророчицей.
— Это же... Это же знак! — шептала она, хватая старца за локоть. — Vous êtes envoyé! Вы — посланец свыше! From le ciel! — Последние слова она почти выкрикнула, отчего прохожий дворник уронил метлу.
Старец Ной замер, как бурый медведь, выведенный в городскую лавку. Его мутные глаза налились тревогой, а усы вздрогнули.
— Кто? Што? Куды? — начал он шамкать, заглядывая ей в лицо. — Я — святой! Я сам с сивизду шёл! Там мне и шептнули... Что пора уж кого-то там... Очищать, ну!
Джозефина не слушала. Повторяя «c'est la grâce divine» и «allez, allez», тащила его за собой по мостовой, попутно одёргивая рясу, которая угрожающе волочилась, собирая дорожную пыль и конфетные фантики.
В коридоре дома их настигла Карен — и, увидев их, громко ахнула.
— Боже милостивый! — выдохнула она, закрывая рот ладонью. — Джозефина, вы что, в лихорадке?! Кто это?! Что это?! И почему оно у нас дома?!
— Он... Он это... Un saint! Святой в смысле! Le plus vrai possible! Прямо как... Как апостол Павел!
Старец, довольный таким вступлением, обернулся к Карен и вежливо поклонился — чуть не упав. Потом, уставившись на пыльный угол у лестницы, пробормотал:
— Эт-то... Я как его... Святой старец... Ной... Я... Я очищаю мыслью! Сня-ня-нятия всякие, чтобы не рыпались... Э-э... Эти, значит, черти!
— Он шамкает, — холодно заметила Карен. — И несёт какую-то чушь.
— Это... Это особый дар! Он с духовной стороны говорит, понимаете? Сквозь... Сквозь слои, как бы! — уверенно объясняла Джозефина. — Это... La voix de l'esprit!
— Да я же... Да я же святой! — подтвердил Ной, приподняв бровь. — Сам себе освящаюсь... Каждое утро! Молитву мямлю! Сначала вслух, потом про себя, а потом... У-у-у... В животе гудит — значит, пошла духовность!
Карен только моргала. Она не могла оторвать взгляда от выпирающего под рясой живота — будто там и правда скрывался квашеный дух православия в жестяной банке.
— Ладно, — устало сказала она. — Только пусть не садится. Ни на что. И пусть молчит. Хоть минуту.
— Я же святой, я не просто так... Так я очищу её... — пробубнил старец, — Молитвой, да... И чесноком! Потому как сатана — он боится, гад, чеснока... Даже если не ест его!
Джозефина сияла.
— Вот видите! Il connaît les secrets! Он всё знает! Это же небеса! О, Боже, я знала! Вы только не волнуйтесь, madame, он вашу дочь полностью... Э-э-э... Трансцендентирует!
— Только бы не до обморока, — пробормотала Карен и ушла на кухню за валерианой.
Дверь в комнату Делии распахнулась. На пороге стояла Джозефина, бледная, держащаяся за стену, рядом — юродивый. Подойти ближе к девочке она не решалась — слишком чуждая, слишком пугающая стала ей её бывшая воспитанница.
— Voilà! — выдохнула Джозефина с фальшивой торжественностью. — Это... Le saint! Понимаешь, Делия? Он — святой человек! Он тебя... Очистит, освятит... Словом, всё, как положено в Божьем доме!
Ной, неуклюжий, как медведь, переступил порог, озираясь с настороженной важностью. Его ряса, застиранная и пропахшая кислятиной, колыхалась, будто парус на ветру. Он посмотрел на Делию, сидящую на кровати с сжатыми кулаками, и неуверенно перекрестился — снизу вверх, вбок, а затем, почему-то, ткнул пальцем себе в ухо.
— Эт... Ты... Дщерь Божья? — прошамкал он, будто жуя слова. — Щас я тя... Ш-ш-ш! Молитвой, значить! Пых! И вся нечисть — фьють! Прям на вокзал Казанский укатит!