Делия вскинулась, как кошка, готовая к прыжку. Её глаза сверкнули, пробежавшись от Ноя к Джозефине.
— Вы что, рехнулись?! — рявкнула она. — Это ещё кто такой?! И с какой стати вы решили, что мне нужен этот... Этот ваш юродивый, чтобы меня «очищать»?!
Ной обиженно засопел, выпятив живот, который, казалось, вот-вот лопнет под рясой.
— Я не юродивый... Я святой! Пузатый, значить, для святости! — прогундосил он, похлопав себя по пузу. — Эт у меня брюхо — для молитвы, чтоб ей, значица, разгуляться!
— Барышня, умоляю! — залепетала Джозефина, теребя край своего платка. — Ты не понимаешь! Ты же говорила... Про царя, про дядю Серёжу... Это всё революция! Я читала в листовках! Так и начинается — смута, бунты, а потом... Гильотина!
— Да вы просто не понимаете, о чём в народе все говорят! — отрезала Делия. — И про дядю Серёжу не смейте болтать, коли ничего не знаете!
— Aïe! — взвизгнула Джозефина, прижимая руки к груди. — Это всё, как в прокламациях! О, Боже, я потеряю репутацию гувернантки!
— А я уже теряю терпение, — процедила Делия. — Уведите этого... Этого старца, пока я не позвала своего папу!
Ной, уже поднявший руку для благословения, замер под взглядом Делии, как мышка перед кошкой. Его губы задрожали, и он забормотал, спотыкаясь на каждом слове:
— Я-а... Я... Ш-швятой... М-м-молюсь, дщерь... Г-г-господи, спаси...
— Молись у себя в келье под лавкой! — бросила Делия, вскочив с кровати. — Святой, говоришь? Да от тебя воняет, как от винной бочки! Ты что, с монахами и сынками богатеев за столом сидишь, «микстуру» их пьёшь, пока они контрабанду в монастыре прячут?
— Délia! — ахнула Джозефина, побледнев ещё сильнее. — Qu'est-ce que tu fais?! Arrête! Это святой человек! Il est envoyé par le ciel!
— Послан вонять и контрабанду покрывать? — Делия шагнула ближе, её голос дрожал от гнева. — Я слышала, как ваши «святые» в бархатных комнатах с купеческими сынками вино хлещут, карты тасуют и церковные кружки делят! А ты, Ной, или как там тебя, — небось, тоже там сидишь, пузо наедаешь, пока народ за вас молится?!
— Non, non! — запричитала Джозефина, вцепившись в штору, будто та могла её спасти. — Он святой! Un instrument du divin! Он видит ангелов, он молится за нас!
— Ангелов? — Делия почти рассмеялась, но смех её был злым. — Он видит только дно бутылки! А ты, Джо, видишь только его «святую половину», потому что боишься правды! Ваши монахи — лицемеры! Они контрабанду в подвалах держат, с богатыми шалопаями пьянствуют, а потом в церкви крестятся и поют, будто святые!
Ной, пятясь к двери, бормотал, захлебываясь словами:
— Я-а... Г-г-господи... П-п-помилуй мя, дщерь...
— Про таких, как ты, я знаю! — не унималась Делия. — В монастырях — посты да молитвы, а за дверями — карты, вино и контрабанда! И ты ещё смеешь меня «очищать»? Да ты сам грязнее, чем пол в трапезной!
— Délia, par pitié! — взмолилась Джозефина, чуть не падая в обморок. — Он sacré! Он послан Богом!
— Он послан чёртом! — отрезала Делия и схватила с комода французский разговорник.
С яростным движением она швырнула его в стену. Книга глухо ударилась, и Ной, взвизгнув, прикрыл голову руками.
— А-а... П-п-прости мя... Дщерь... — просипел он, бросаясь к двери.
Его ряса зацепилась за порог, из-под неё выпал сушёный лимон и покатился под комод. Старец пискнул, споткнулся и вылетел из комнаты, оставляя за собой шлейф запаха пота, лука и пыльных тряпок. Джозефина обмякла, прислонившись к стене, и шептала, задыхаясь:
— Seigneur miséricordieux... Quelle horreur...
А Делия медленно села на кровать, крепко сжав кулаки на коленях. Вся дрожь ушла. Осталась только жёсткая, молчаливая обида.
Джозефина не выдержала. Её лицо исказилось, рот раскрылся, будто она хотела закричать, но звук не вырвался. И вдруг — как обрушенная кукла — она рухнула на пол. Лицо бледное, глаза закатились. Сердце, как показалось Карен, остановилось.
— О нет... — прошептала Карен, вбегая. — Пелагея! Живо за доктором Хастингсом!
Пелагея, испуганно перекрестясь, выскочила, задев ведро с водой. Делия стояла у окна. Она не обернулась.
— Диля... — Карен осторожно подошла ближе. — Что здесь случилось?
— Ничего. — Голос дочери был странно ровным.
— Ничего?! Джозефина лежит без сознания!
— Она притащила ко мне вонючего старика и сказала, что он меня спасёт, — сказала Делия, всё ещё не глядя на мать. — Как будто я прокажённая. Как будто я... Как будто я дьявол. А он — святой. От которого воняет псиной. Ты бы хотела, чтобы тебя такой «святой» очищал?
Карен не ответила. Она посмотрела на Джозефину, судорожно дышащую на полу, и закрыла лицо руками.
Тем временем юродивый, которого девочка назвала «жалким», — а это слово разорвало в его голове хрупкую сеть фантазий, в которых он был пророком, избранником, страдальцем во имя Господа, — нёсся по улицам. Пелена на глазах, мутный страх, как липкий туман. «Дочь сатаны», — пульсировало в его голове. «Она обнажила... Она увидела... Она...»