Он вылетел на перекрёсток и не заметил бричку. Кучер завопил, но поздно — тело старика полетело в воздух, упало, кувыркнулось и замерло в жалкой позе, будто он молился. Бричка остановилась. Кто-то заорал: «Старика сбили!» Но уже никто не подходил — все медленно расходились, как если бы само место стало скверным.
В комнате было тихо. Только тикали часы. Джозефина застонала.
— Она жива, — прошептала Карен. — Господи, слава Богу...
— Слава кому? — вдруг спросила Делия. — Тому, кто посылает таких как он? — она кивнула на дверь. — Или тому, кто молчит, когда взрослые с ума сходят?
— Ты не понимаешь, — тихо сказала мать. — Джозефина испугалась... Она хотела как лучше...
— Я тоже. Только у меня нет ни святого, ни духа, ни книжек по спиритизму. Есть только я. И вы все, кто меня не слышит. Только боитесь, что я стану не такой, как надо.
Карен подошла к девочке и хотела обнять её, но Делия отстранилась.
— Мне нельзя злиться, да? Это же грех. А вон тому можно было — вонь пускать и глазёнками вращать, и никто ему слова не скажет.
— Диля...
— Всё, мама, я хочу спать, выйди пожалуйста.
И она медленно села на кровать, сжав кулаки на коленях. В комнате было уже темно, лишь от штор дрожало мутное сияние фонаря. Воздух стоял, как после грозы, но гром не прогремел — он случился внутри неё.
...666...
И в этой тишине, вдруг ставшей звенящей, точно вся вселенная сделала шаг назад, чтобы дать ей подумать, — кто-то другой, совсем в ином месте, в ту же самую минуту, лежал без сна, глядя в треснувшую штукатурку над собой.
Это был Сергей Цацырин — студент с бледным лбом и чёрными, неуложенными волосами, похожий скорее на поэта, чем на революционера, и всё же связанный с подпольем, как капля чернил — с пером. Его комната в коммунальной квартире на Среднем проспекте была убога и холодна: в углу протекала стена, а под окном дуло так, что свеча дрожала. Но он лежал под пледом, не чувствуя холода — душа его грелась воспоминанием.
О, как часто в сумерках сознания он возвращался туда — в Колпино, на плотину, в середине февраля тысяча девятьсот четвёртого года... Была суббота, мороз царапал щеки, как тонкая вуаль изо льда, и воздух был так прозрачен, что можно было различить дальние трубы, будто нарисованные тонким карандашом на белом небе.
Сергей тогда только начал слушать разговоры в коридорах университета, где тайные листовки передавались под тетрадками, а фамилии говорились шёпотом. Но именно тот день остался навсегда: яркий, как шрам.
Он шёл по тропинке вдоль замёрзшей реки, закутавшись в шубу, зарывшись в мех воротника, и вдруг заметил, как кто-то приближается. Это была пара — странная, несогласованная: юноша с чемоданом в одной руке и книгой в другой, и девушка, красивая, в белом платке, застёгнутом на пуговицу у подбородка. Она первой окликнула Сергея:
— Простите... Вы — Цацырин?
Он остановился. Сердце дёрнулось — она была не просто красива, в ней было что-то неуловимо знакомое, будто он уже встречал её во сне.
Юноша засмеялся и кивнул:
— Это он. Славно. Знакомьтесь, я — Вячеслав Грифцов, а это — Дарья Мироновна. Можете взять её под руку, я и так гружён, как сивый мерин. А она лёгкая, вы не надорвётесь.
Сергей, застигнутый врасплох, не знал, смеяться ли, краснеть, или протянуть руку. Он выбрал последнее — и когда её ладонь легла ему в локоть, ему показалось, что весь мир — не более чем пар над замёрзшей речкой.
Затем они с трудом начали ловить извозчика — ибо лошади были в цене, а мороз крепчал. Вожделенные сани, наконец, подкатили, лошадь с бляхами на нагруднике тряхнула гривой, и их троица села: Грифцов впереди с чемоданом на коленях, Дарья и Сергей — рядом, укрывшись одним пледом. Возница тронул вожжи, колокольчик прозвенел, и город остался за спиной.
Ехали долго — через мост, вдоль скованной Невой, мимо вмерзших барж и шпилей, что глядели в небо, как застывшие стрелы. Вячеслав говорил то о Смольном, то о Карамзине, но Дарья, смеясь, велела молчать и «пить тишину» — как сироп от скуки. Тогда все трое молчали, и только снег скрипел под полозьями, и ветер гулял между воротников.
— Что за воздух, — прошептал Сергей, — будто не в грудь вдыхаешь, а в душу.
Дарья улыбнулась. Он запомнил её профиль — тонкий, как на серебряной монете, и глаза, сверкавшие в морозной позолоте.
— Ты в первый раз? — спросила она его на «ты», глядя в снег.
— В первый.
— Тогда запоминай. Такие дни не повторяются.