Через семь вёрст добрались до поворота, у которого стоял покосившийся указатель. Здесь уже не пели колокольчики, и ветер взвивался у изгородей, поднимая сугробы, как занавес на сцене.
— Здесь, — сказал Грифцов и, вскинув чемодан, шагнул вперёд.
Деревня, чьего имени Сергей так и не вспомнил потом, спала под тяжёлым снежным покрывалом. Сугробы были по пояс, крыши до земли, и всё напоминало страну, где живут великаны и молчат. Они шли один за другим: Грифцов с чемоданом, Сергей и Дарья следом. Дарья хохотала, когда снег проваливался под ногами, а Сергей спешил подать ей руку.
Вскоре они вошли в просторную горницу, где от стужи и снежной слепоты становилось почти жарко. Воздух был тяжёл от дыхания, запаха дров, табачного дыма и чего-то пряного — корица, быть может, или просто тёплый хлеб. Вдоль стен — лавки, скамьи, а в центре, словно в хороводе, сгрудились человек двадцать. Мужчины, преимущественно молодые, с ясными глазами и резкими чертами. Две девушки — одна в бархатной кофточке, другая в сером платке — стояли чуть в стороне, но не выглядели чужими.
Сергей снял шубу. Комната притихла — на нём был тёмно-синий офицерский мундир с золотым кантом, аккуратно подогнанный, с серебряными пуговицами. Он почувствовал сразу десятки взглядов — одни с любопытством, другие с тревогой, третьи — с откровенным неодобрением.
Ляся — та, в бархатной шубке — подошла ближе. Её каштановая коса спадала через плечо, а голос был звонкий, чуть насмешливый:
— Вы... Вы военный?
Сергей от неожиданности вздёрнул подбородок, но быстро взял себя в руки. Он почувствовал лёгкое жжение на щеках, но ответил спокойно:
— Нет. Это мундир моего отца. Он служил в Крыму.
— Воевал на Крымской войне? — переспросила девушка. — Так это почти музейная вещь!
Кто-то сзади хмыкнул. Кто-то откашлялся. Ляся смерила его взглядом, в котором смешалось всё: и шутка, и интерес, и осторожность.
— А зачем вы его надели?
Сергей пожал плечами, чуть виновато:
— Не знаю... В нём тепло. И... И в нём я — не совсем я. Так легче.
— А-а, вот оно как, — Ляся усмехнулась и вернулась к своей подруге, бросив на ходу: — Смотри, Дашка, у нас теперь и форма есть. Почти как у японцев.
Дарья Мироновна села у окна, обратив лицо к свету — будто всё это происходило без неё, но когда взглянула на Сергея, в её глазах мелькнуло то самое прежнее тепло, с которым она дала ему руку тогда, у парка.
— Не волнуйся, — прошептала она едва слышно. — Здесь никто никого не ест. Только иногда.
Сергей улыбнулся. Он не знал, что ответить, но и не нужно было — в горнице уже начинали говорить громче, кто-то подал хлеб, кто-то наливал чай в стеклянные стаканы. Мундир, казалось, перестал бросаться в глаза. Его — приняли.
В это время Вячеслав, отставив сапоги поближе к печке и с явным удовольствием отогревая ноги, открыл свой потёртый чемодан. Листки в нём были аккуратно уложены: сероватая бумага с нечёткой типографской печатью, от которой пахло типографской краской и улицей. Он раздал их молча — каждому по одному, без лишних слов. Некоторые тут же начали читать, другие прятали в карман, третьи, совсем молодые, только переглядывались с настороженным возбуждением.
Вячеслав уселся у самой печки, раскинул руки по лавке, точно древний римлянин, и начал говорить — без бумажки, свободно, с тем особым жаром, каким говорят те, кто не столько объясняет, сколько верит.
— Мир, — начал он, — подчинён законам. Всё в мире, товарищи, движется по ним: камень ли падает, пар ли поднимается, солнце ли садится, или народ поднимается на царей.
Он говорил негромко, но каждое слово будто звенело — оттого, что его речь была не просто заученной, а пережитой. Вскоре в комнате стало тихо, даже дрова в печи трещали скромнее.
— Мы живём в обществе, где банкиры и помещики — как пауки, жрут нас, по ниточке вытягивают. Гляньте на фабрики, на пашни, на больницы — везде один и тот же крик: «потерпи!» А сами, эти господа, жиреют, как на дрожжах. На людской крови! Они боятся только одного — что народ прозреет. Что слепой начнёт видеть.
Он подался вперёд:
— И вот чтобы этого не случилось, чтобы мы не объединились — нам подсовывают врагов. Япония, говорят, угрожает! А вы думаете, правда угрожает?
Сергей, до этого молча сидевший на краю лавки, ощутил, как дрогнули губы Дарьи, сидящей рядом. Он посмотрел на неё, но она не отвела взгляда от Вячеслава.
— Все эти разговоры о Корее, о железной дороге, о каких-то островах — дым. Дым, чтобы мы не видели костра. Настоящий враг у нас не в Квантунской армии. Он — тут. В кабинетах. В особняках. На Знаменской и Мойке. Он носит цилиндры, а не каски.
Ляся сжала руки в кулаки. Один из мужчин с уставным видом прошептал: «Правду говорит». Кто-то перекрестился — не от ужаса, а как от огня.