Вячеслав улыбнулся, но в этой улыбке не было ни тени лёгкости:
— Пока мы будем думать, что сражаемся с японцами, мы не заметим, как погибаем за самодержавие. За их рубли, за их дворцы. За их страх — потому что они боятся нас.
И вдруг он стукнул ладонью по колену:
— А мы бояться не должны!
И эти слова, будто молния, осветили в Сергеевом сознании всё, что до того было неясным, размытым. Он слушал, как заворожённый. Нет, сказанное не было для него новостью — он читал листовки, краем уха ловил разговоры в столовых, где сидели черноволосые типы с южными фамилиями, он уже знал, что такое «гнет» и «эксплуатация». Но Вячеслав говорил не лозунгами — он будто брал мир, как часовой механизм, разбирал на винтики и показывал, как всё работает. Почему один живёт в мраморе, а другой — в промёрзлой каморке. Почему за справедливость дают по почкам. Почему пушки стреляют не в Японию, а в рабочее сознание.
— Почему, — звучал голос Грифцова, — крестьянин, трудясь от зари до зари, едва может прокормить своих детей, а помещик, за которым числится двадцать душ, спит до полудня и дремлет в кресле до полуночи?
— Почему, — спрашивал он, — рабочий, у которого в мозолях весь хлеб России, получает меньше, чем булочник за пирожные?
— Почему банкир, никогда не державший в руках ни молота, ни плуга, ни даже простой линейки, распоряжается заводами, городами, жизнями?
Сергей вцепился пальцами в лавку. Ему казалось — сейчас кто-то скажет: «Довольно! Замолчи!» Но никто не говорил. Все слушали, как пророчество.
— И почему, когда мы поднимаем голос — за нас, за наших, за детей наших, — почему тогда нас сажают в эшелоны и везут умирать к холодной воде и к свинцу?
Он говорил мягко, но от этих слов у Сергея всё внутри стянулось. Лицо Дарьи было близко, он чувствовал её дыхание, и ему хотелось схватить её за руку — не из страсти, а из отчаянного согласия.
«Да, да», — стучало у него в висках. Он не знал, как бороться, но он знал: бороться нужно.
— Не потому ли они нас гонят на убой, — добавил Вячеслав, глядя куда-то мимо всех, — что боятся услышать наш голос?
Он замолчал.
Тишина повисла над горницей, густая, как пар над кипящим котлом. Материалы, которые Грифцов приводил, — цифры о доходах помещиков, хроники голода, рассказы о забастовках на Путиловском заводе и слухи о тайных совещаниях царских министров, — были подобны искрам, падающим в сухую траву. И в Сергеевой душе вспыхнуло. До этого момента он чувствовал — мир несправедлив, но теперь увидел это, как под увеличительным стеклом: ясно, отчётливо, болезненно. Вячеслав говорил не только страстно — он говорил точно, со знанием, будто читал не книги, а само сердце эпохи.
«Война с Японией?» — пронеслось у Сергея в голове. — «Это не защита родины. Это шахматная партия, где фигуры — мы. Пешки, что идут вперёд, чтобы сгинуть на поле, которое им не принадлежит».
Грифцов показывал: всё связано. Война — продолжение страха. Царь боится голодных, боится тех, кто может выйти на улицу и закричать. Чтобы никто не закричал, — лучше отправить их под пули. Это не безумие. Это расчёт.
Сергей чувствовал: рамки рушатся. Всё, что казалось прочным — звания, погоны, гимны, даже молитвы, — дрожит, как мишура при сквозняке. Солдат и генерал теперь не были ему двумя ступенями лестницы — это были два разных берега. Между ними зияла пропасть. Он, Цацырин, всегда стоял где-то между — в офицерской шинели, но с глазами рабочего. Теперь он падал — и знал, на какой берег хочет упасть.
— Это не просто доклад, — прошептала Дарья Мироновна, склонившись к нему. — Это, Серёжа, пробуждение.
После слов Грифцова по горнице пошёл гул — не крик, не шум, а словно ветер пронёсся над водой. Люди переглядывались, обменивались короткими репликами, кто-то вскакивал, кто-то садился, как будто от усталости. Один рабочий, плечистый, в рубашке с заплатами, сказал глухо:
— У нас в мастерской урезали плату. Говорят, для фронта. А ящик с ящика не успевают складывать. Торгуют — вот на чём наживаются.
— А у меня брат... — начала молодая учительница, тонкая, в платочке. — Он ничего не понял. Ему выдали шинель и велели ехать. А куда? Зачем? Он только и сказал: «Скажи матери, чтобы не плакала».
— А царь... — резко вступил студент в пенсне, худой, словно натянутый нерв, — царь не глуп. Он знает, как это работает. Он боится революции. Боится таких, как вы, как мы. Война — это морфий: пока тело разъедает гангрена, боль приглушена. Но потом — будет поздно.
Сергей не мог оторваться. В каждом из них он узнавал себя. В усталом рабочем — своего дядю, в девушке — свою мать, в студенте — самого себя, яростного, отчаянного, пугающегося своих мыслей, но не способного их остановить.