Сергей почти не дышал. Он чувствовал, как сердце бьётся в унисон с её голосом.
А затем, будто обрывая струну, она перешла к финальной сцене: хриплым, сдавленным голосом — словно под ударами:
— Я свободная! Слышите? Не рабыня! — и потом шёпотом: — Буря... Буря грядёт...
И всё. Дарья опустила листы.
Печка трещала. Кто-то прокашлялся. Один из рабочих тихо сказал:
— Вот это да...
Вячеслав склонил голову.
Сергею пьеса показалась вначале странной. Он ждал другого — прямоты, огня, удара в грудь, а получил — видения, образы, поэтическую бурю. Не крик, а песнь. И всё же... Всё же, чем дольше он вглядывался внутрь услышанного, тем больше чувствовал: это и было то самое. Настоящее. Огонь — не снаружи, а изнутри. Словно слова Дарьи, её звенящий голос, превращённый в оружие, проникал в самое сердце.
«Слишком уж символично», — подумал он сначала. — «Далеко от политики, от простых лозунгов...»
Но тут же, в глубине души, отозвалось иное: «А может, именно так и надо? Ведь то, что рождается из сердца, не нуждается в крике — оно звучит тише, но точнее».
Он сидел, облокотившись на колени, и смотрел на Дарью, стоявшую теперь с опущенными руками, с покрасневшими от волнения щеками, и думал: «Я здесь не случайно. Я среди своих. Я с ними».
С каждой минутой в нём крепла гордость — тихая, радостная. Гордость за то, что был принят. За то, что понимает. Что слышит. Что вот она — истина, к которой шли поколения лучших. Он чувствовал, будто стал частью чего-то большого, древнего и нового одновременно, как если бы взгляды декабристов, народников, всех гонимых — через время, сквозь тьму — легли на его плечи.
«Они не знали друг друга — и всё же стремились к одному... Как ручьи — к реке, как капли — к морю».
И в этот миг он понял. До конца, ясно, глубоко: не надо было прямого крика. Дарья читала так, что в её голосе уже было всё — и бунт, и боль, и гимн. Кувшин, разбивающийся в руках девушки, и свет, вырывающийся наружу, был тем же, что горит в людях. А море, в которое сольются капли, — это и есть народ. Народ пробуждающийся.
«Вот как надо», — подумал он. «Через слово. Через музыку. Через образы».
И, удивлённо, с лёгкой улыбкой, словно выговорил что-то впервые, он прошептал себе:
— Хлебников станет великим. Иначе и быть не может.
Дарья, словно почувствовав этот его шёпот, взглянула на него. Не прямо, не в упор — краешком глаза, исподлобья. Словно тоже знала — сказанное нашло отклик.
А Сергей подумал: «Если придёт великая битва — не с ружьём пойду, а с этой пьесой в сердце. Слово — это оружие. Даже сильнее пули».
Печка потрескивала. Кто-то наливал чай. Вячеслав, всё ещё склонив голову, шептал что-то соседу. А Сергей сидел молча, счастливый, что сердце его заговорило с голосом времени.
Таинственный Наставник нашей юной Героини встречает её и испытывает Крах Своих Надежд
После чтения Дарья, не дождавшись аплодисментов (ибо публика была молчалива и враждебна к буржуазным привычкам), вдруг объявила:
— А теперь — скрипка!
Сергей, просветлённый и довольный, как после доброго ужина, кивнул:
— Это правильно. После хорошей пьесы всегда надо немного... Ну, как это... Закусить. Музыкально.
— Только тише, — подал голос Вячеслав, криво усмехаясь. — Это не салон госпожи Виардо.
— Спокойно, славный мой, — ответила Дарья, усаживаясь. — Мы же здесь не арестовываем министров — мы отдыхаем.
— Пока нас самих не арестовали, — буркнул кто-то из угла.
Сергей, хихикнув, добавил:
— Ну если что, мундир у меня имеется. Скажу, что мы тут с военной комиссией проверяем... Музыкальные настроения населения.
Дарья начала играть. Нечто лирическое, трогательное. Сергею показалось, что это Глинка. Или, может, Бах. Или сам Хлебников, только в нотах. Он восторженно кивнул в такт — пока в окно вдруг не раздался хлёсткий тук-тук-тук.
Все замерли. Это был условный сигнал. «Фараоны!» — прошептала Мотя.
Словно прорвало: пальто, книги, листовки — всё взвилось вверх, будто дом стал курятником, куда ворвался лис. Люди метались, шептали, толкались. Кто-то уже полез в печь — не греться, а, как потом выяснилось, прятать брошюру.
Сергей встал, отряхнулся, поправил мундир и заявил:
— Офицер не бежит.
— А барышня? — тихо спросила Дарья, уже сжимающая его руку.
— Барышня с офицером, — с пафосом сказал он.
Ляся крикнула:
— Боже, какой упрямый!
Мотя добавила:
— Батюшки, какой красивый...
И обе исчезли в дверях. А Дарья осталась с ним. Бледная, но упрямая. Скрипку она не выпустила. Так и стояла с ней, как с оружием.
Когда в горницу вломились трое жандармов с фонарями и сапогами, отряхивающими снег на ковёр, первое, что они увидели — офицер, красавица и... И чемодан с бутербродами. Ни листовок, ни собраний, ни манифестаций.