— Ах... — протянул главный, вытянувшись, — Здра... Здра... Здрасьте...
— Здравия желаю, — вежливо сказал Сергей. — В чём дело, господа?
— Донос... Кхм... Сведения... Мы... Мы пришли проверить...
— Проверили? — сказал Сергей. — Перед вами — офицер, барышня и хлеб с салом. Вы что, шпионите за ужинами?
— Донос был, — повторил тот, глядя на раскрытый чемодан. — Дескать, собрание... Агитация... Листовки... Я же... Я же не знал, что... Что офицер...
— Уж вы определитесь, — сказал Сергей, криво усмехнувшись. — Либо офицер, либо бунтовщики. А то у вас, батенька, логика как у флюгера — то в одну сторону, то в другую!
— Простите... Н-н-неправильный донос, вашскородь!
Сергей махнул рукой, как будто отпускал пехотный батальон с занятий:
— Ступайте, пока холод не простудил вашу бдительность.
Жандармы, не веря своему счастью, пятясь, высыпали вон..
Когда дверь за ними захлопнулась, Дарья выдохнула.
— Это было... Это было блестяще, — прошептала она.
— Ага, — буркнул он. — Я был не только блестящ, но и голоден и, к счастью, никто не догадался, что в чемодане не бутерброды, а...
— Ш-ш! — Дарья рассмеялась. — Лучше не говори. Пусть в отчёте напишут: офицер, барышня, и бутерброды. Идеальная троица.
Они вышли на крыльцо. Снег падал лениво, будто забыл, куда ему сыпаться. Сергей, по-прежнему держа Дашу под руку, проводил взглядом последние огоньки, что дрожали в лесу — там скрылись участники сходки. Словно занавес опустился, отделяя шум и тревоги от ночного покоя. Даша указала на дом, что стоял невдалеке от горницы — небольшой, но крепкий, с тёплым светом в окнах и деревянной вывеской «Хлеб да мир» над входом. Сергей усмехнулся — надпись явно была шуткой, но от этого вдвойне уютней.
— Вот здесь, — сказала она негромко. — Живу я тут. С няней и тёткой.
— Одни?
— А кто же с нами, государь-император?
Она рассмеялась. И он — тоже. Смех сблизил их сильнее, чем прежние слова.
Дом был чист и пах хлебом, как и полагалось. В сенях разувались осторожно, чтобы не разбудить старушек. Но не успели они войти, как из-за занавески высунулась седая, морщинистая, но бойкая физиономия. Это была няня.
— Батюшки, Дашутка! Так поздно! Кто это с тобой?
— Жених, — ответила Дарья легко, не мигая. — Сергей Алексеевич.
Сергей чуть не подавился воздухом.
— Что? — прохрипел он, но Дарья прижала ему локоть. Он понял: возражать поздно.
Няня, тем временем, всплеснула руками:
— Женишок, ах ты Господи... А и видно: душа у тебя чистая! — Она чуть коснулась его щеки и добавила: — Святой ты человек, вот увидишь, всё у вас ладно будет.
— Ну-ну, — пробормотал он, — я, признаться, собираю бабочек...
Няня с восторгом округлила глаза:
— Во как! А у нас однажды в кладовке махаон сидел! Я думала, мышь, а он — шлёп-шлёп!
Но вот за её спиной послышался строгий голос:
— Кто тут женихов по ночам приводит?
Из-за шторы вышла тётка — женщина с суровым взглядом и складным передником. Она смерила Сергея взглядом с ног до головы.
— Ишь ты... Бабочек он собирает. Ещё скажи — на звёзды в подзорную трубу любуется!
— Иногда, — честно признался он. — У меня дома даже коллекция жуков есть...
— Н-да... — протянула тётя. — Не в своём уме, стало быть.
— Тётя! — возмутилась Дарья. — Он чудесный!
— Да уж вижу, чудесный, — проворчала та. — Ладно, коли жених, пусть остаётся. Но спать — в чулан! А у девицы моей никакого мимими, пока венца не будет!
Сергей опешил. Чулан, однако, оказался уютной комнаткой с иконами и медным кувшином у окна. Пока он переодевался в ночную рубаху (выданную ему, кстати, той же тёткой), он слышал, как в соседней комнате Дарья тихонько смеётся.
«Жених, значит...» — подумал он. И вдруг почувствовал: ему это даже нравится.
...666...
На следующее утро, когда тётка ещё возилась с самоваром, а няня приговаривала что-то о «благословении по пасхальному календарю», к ним заглянул Вячеслав — в шапке, перекошенной на ухо, с чемоданом и вечной усмешкой в глазах.
— Сергей! — окликнул он, не разуваясь. — Подъём! Петербург ждёт.
— Что? — Сергей вынырнул из чулана, растрёпанный, с одним сапогом в руке.
— В путь, друг мой, в путь. Делу время, а войне — час.
Через полтора часа, под сдержанный взгляд тётки и слёзы няни, они уже тряслись в извозчичьей повозке до станции. Даша, провожая их взглядом, не сказала ни слова, только подбросила шарф Сергею — тот, что сама вязала зимой.
Поезд тронулся. Знакомые леса и поля исчезли. За окном мелькали просёлки, деревеньки с коровами на обочине, обледенелые озёра — и вот уже фабричные трубы, чёрные крыши, потом всё гуще и гуще: вокзалы, шпили, фонари, ряды домов.