На Николаевском вокзале Вячеслав быстро зашагал вперёд.
— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь, — ты в Михайловский сад пройди. Посиди там, часика два. Мне нужно к нашим. Поймут, примут. Но с тобой не сразу — ты новенький, к тому же... — он хмыкнул — Влюблённый.
— Я?.. — Сергей покраснел. — Ну, слушай...
— Иди, иди, Сергей Кириллович. Посиди в тени. Ветер подумает за тебя.
Он исчез, как ветер и есть, а Сергей пожал плечами да и пошёл мимо Зимнего, мимо громыхающих конок, через улицы, где валяли снег ломами. На углу продавали подмороженные яблоки. Он свернул в сторону Михайловского замка и, войдя в сад, вдохнул сырой, морозный воздух.
Было тихо. По дорожкам ходили редкие прохожие, снег хрустел под ногами. Снега было много — февраль держался цепко, и даже лавки были припорошены, как в сказке. Сергей нашёл ту, что ближе к конскому каштану, уселся, стянул перчатку — и остался один.
«Вот он я, — подумал он, — революционер среди чаек и галок, с шапкой и ожиданием». И посмотрел на самую настоящую живую птицу-галку, что прыгала у его скамейки, будто тоже ждала чуда. Тонкий хруст снега, лёгкий пар от дыхания, морозный воздух наполнял грудь. Сидел молча, не двигаясь — минуты три, не меньше. И вдруг...
— Здравствуйте! — сказала тонкий голос.
Он поднял глаза — перед ним стояла девочка лет восьми, с длинными чёрными волосами и в богатой, явно английского пошива, шубке с собольей оторочкой. Белый мех на воротнике поблёскивал, как иней. Она стояла с чуть склонившейся головой, подпрыгивая с ноги на ногу — так же, как минуту назад прыгала галка у скамейки. Цацырин невольно подумал: ну вот она и объявилась, галчушка-попрыгушка.
— Мы с вами где-то встречались? — спросила девочка, глядя пристально, чуть дерзко, в упор.
Голос её прозвучал странно — не оттого, что был надменен, нет, вовсе нет — но в нём слышался неуловимый акцент, тот самый, который бывает у детей, воспитывающихся под звуки то французской речи, то английской. Цацырин моргнул, будто очнулся, и всмотрелся в её хитрое личико, в эти серые, чуть раскосые глаза, в тонкие губы, которые сейчас сдерживали озорную улыбку.
— Да... Да, по-моему, да, — пробормотал он и вдруг вспомнил.
Первый раз он видел её в книжной лавке на Невском, у Книжного пассажа. Она уронила там платочек и он, подняв его, подал ей, кивнув и сказав неловко, но с какой-то внутренней торжественностью:
— Берегите себя, барышня.
Она тогда ничего не сказала — только посмотрела в упор и кивнула, как делает взрослый человек, признающий в другом равного.
Второй раз — в булочной недалеко от Кирочной. Он ждал, и она вошла с няней, высокой, узкой, как тростинка, говорящей на какой-то мешанине английского и французского. Девочка стояла молча у витрины, глядя на плюшки, как на произведения искусства, и тогда он, не зная зачем, купил свежую, пышную, ещё тёплую булку — и, подходя к ним, протянул её:
— Вы растёте, вам нужно хорошо кушать.
Произнеся это, он вдруг почувствовал, как дрожит голос. Он смутился — а девочка взяла булку, склонила голову, и, по-царски коротко, почти насмешливо, поблагодарила.
И вот она — снова тут. Как призрак. Или как птица, возвращающаяся к руке, что её однажды накормила.
— Зачем вы тут, барышня? — спросил он свою «птицу», больше размышляя, чем пытаясь вести диалог. — Одна?
— Не одна, — ответила она, садясь рядом на край скамейки. — Вон, видите ту тётку в очочках, что стоит у входа в парк — то няня моя. Сказала, что я могу немного побегать. Но я вас увидела — и подумала: вот странно. Мы всё время где-то встречаемся.
Он засмеялся — тихо, искренне.
— Да, странно... Вы будто нарочно.
— Может быть. А может быть, это вы меня преследуете?
Он поднёс перчатку к губам, чтобы скрыть улыбку.
— Скорее, это вы — меня. Как галка.
— Какая ещё галка?
— Ну... — он указал на пустое место у скамейки. — Только что тут была пигалица одна. Прыгала. Точь-в-точь как вы. В чёрном наряде.
Она фыркнула:
— Если я галка, то вы тогда кто?
Он пожал плечами и вдруг собрался с силами и выпалил в рифму:
— Тогда я — пугалка!
Они оба рассмеялись.
И в этот смешной, почти детский смех вдруг вплелось что-то тёплое. Он посмотрел на неё — и не мог понять: зачем она здесь? Какая ей надобность к нему подходить? В Михайловском саду, в мороз, когда ветер поднимает снежную пыль? Неужели и вправду — судьба, и вот эта галчушка-попрыгушка дана ему как знак?
Девочка покачала ногой в сапожке, надула губы — видно было, что ей надоело ждать, пока он сообразит, о чём говорить.