— А я ведь ждала вас, знаете?
Цацырин повернулся к ней:
— Ждали? Меня? Почему?
— Потому что я хочу, чтобы вы мне всё объяснили, — сказала она так просто, будто говорила о чае с вареньем.
Он приподнял брови, улыбнулся.
— А вы кто такая, барышня, если не секрет?
Она торжественно выпрямилась и отчеканила:
— Меня зовут Делией, я дочь Джина Йорка, адвоката из Нью-Йорка, что в Америке.
Он не удержался и улыбнулся — уж больно забавно прозвучало.
— Адвокат Джин Йорк из города Нью-Йорк?
Делия тут же нахмурилась и зло сказала:
— Это не смешно. Папа очень уважаемый человек. Мы приехали сюда два года назад.
— Простите, — сказал он с лёгким поклоном. — Просто редкость, чтобы имя и город так совпадали.
Она снова смягчилась:
— Нас тут уже все знают. Папа имеет кучу клиентов среди местной знати, даже больше, чем когда жил в Америке. А я... — она на мгновение задумалась, — я учусь. Смотрю. Слушаю.
— А что же вы слушаете такого важного?
— Взрослые, — прошептала она, заглядывая в лицо. — Они говорят, что Япония напала на Россию. Что будет война. Что она уже началась. Что папа не должен показываться в каких-то местах. Что будет шум. Стрельба. Бомбы. Всё это говорят, думая, что я не слышу. Но я слышу. И я всё понимаю. Только вот... Никто не говорит, почему.
Он замолчал. Глубоко вздохнул. Странная девочка. Странное утро.
— И вы решили, что я расскажу вам... Почему? — спросил он осторожно.
— Да. Потому что вы не такие, как другие. Потому что вы серьёзный. Потому что вы мне булочку дали. А булочку просто так не дают.
Он невольно рассмеялся.
— Хорошо. Допустим, я расскажу. Но... — он оглянулся.
В парке гуляли только редкие фигуры в пальто и шалях, кто-то кормил воробьёв у фонтана.
— Но это будет между нами, — сказал он.
— Секрет? — её глаза вспыхнули.
— Секрет. Я скажу тебе не как взрослый взрослому. А как один человек — другому.
Он помолчал, всмотрелся в снег под ногами. Потом медленно, точно проверяя каждое слово, произнёс:
— Эта война... Не ради Японию. Не ради её островов. Не за железные дороги. Это для того, чтобы увести людей от самого главного. Чтобы они не думали, почему у них нет хлеба. Почему в деревнях холодно. Почему отец пьёт. Почему мать плачет. Чтобы страх и гнев простых людей не обратился на царя. Чтобы они шли воевать — за что-то далёкое, что им никогда не нужно было.
Она слушала, наклонив голову.
— Это как сказка, в которой злодей пускает дым, чтобы герои не видели, кто у них за спиной?
— Да, — кивнул он. — Суть та же.
— И... И вы сражаетесь против тех, кто жжёт костры, дающие такой дым?
Он посмотрел на неё.
— Я ещё только учусь. Но, возможно, да.
— Я тоже хочу, — сказала она негромко. — Когда вырасту. Я не хочу, чтобы меня дурачили.
Он молчал. Было что-то величественное в детской решимости этой галчушки-попрыгушки.
— Видишь ли... Как лично я это понимаю... Всё дело в том, что рабочие и крестьяне, которых каждый день до нитки обдирают помещики, банкиры, фабриканты — начали, наконец, поднимать голову. Стали шуметь, бастовать, писать петиции. Устраивать стачки. А министры царя, глядя на это, запаниковали. Как их, таких мужиков, усмирить? Пули пускать — народ обозлится. Деньги давать — казна пуста. И вот они пришли к царю с предложением: если гнев народа копится, пусть он не на нас идёт, а на чужого. На врага.
— На Японию? — Делия подняла голову, недоверчиво щурясь.
— Именно. Япония противилась строительству железной дороги в Корее. Они хотели сами купить у нас часть земли — там, внизу, у моря. И вот, пользуясь этим, царь объявил японцев врагами России. Мол, они — угроза. А по сути это был повод, чтобы отправить на убой тех самых бастующих — рабочих, крестьян, бедняков.
Делия вытаращила глаза, потом... Потом расхохоталась. Настоящим, звонким, детским смехом.
— Это глупость! Война — из-за железной дороги? Из-за участка земли? А как же светлые идеи? Где герои? Где битва добра и зла?
Сергей опешил, не зная, как на такое ответить.
— Ведь в книжках, — продолжала Делия, — всегда воюют за правду. За справедливость. Разве нет?
Цацырин долго смотрел на неё, на её шубку, на чёрные волосы, сверкающие на солнце. На эти ясные, поразительно взрослые глаза.
— Боюсь, — тихо сказал он, — справедливость... Она у каждого своя. Кто-то её видит в том, чтобы защищать богатства. Кто-то — в том, чтобы эти богатства поделить. И потому одни считают себя правыми, убивая других.
— Но тогда никто не прав! — Делия вскочила. — Тогда всё — ложь! Тогда война — не героизм, а грязь!
Он молчал. Что он мог сказать ей? Он, который ещё сам не знал, как отличить истину от пыли слов?