— А вы, — вдруг спросила она. — Вы за кого?
Он улыбнулся с горечью.
— Я за то, чтобы никто не умирал напрасно. Ни ты, ни я. Ни тот солдат, которого завтра отправят на фронт.
— А если бы вы были царём? Вы бы тоже объявили войну?
— Нет, — сказал он. — Я бы постарался услышать тех, кто кричит не от злости, а от боли.
Она замолчала. Потом вдруг подошла ближе, встала на цыпочки и заглянула в лицо.
— Мне кажется, вы хороший. Только слишком грустный. А хорошим нельзя быть грустным. Это несправедливо.
С этими словами она резко повернулась, прижала шапку к уху и побежала по заснеженной дорожке.
Он не окликнул её. Лишь смотрел вслед и думал: вот уж действительно галчушка-попрыгушка. Смешная вся из себя, странная такая, до диву наивная — но вдруг, по-своему, права?
Прошло пять минут. Холод слабо щипал лицо, снег поскрипывал под ногами проходящих редких горожан. Сергей уже начал забывать смешную фигурку Делии — галчушки-попрыгушки, как вдруг к нему приблизился Вячеслав, уверенной походкой, как человек, идущий с результатом. В руке у него была книга в синем, потёртом переплёте, а на губах — загадочная улыбка.
— Что это у тебя физиономия раскраснелась? — сказал он вполголоса, садясь рядом. — Кралю встретил? Или в кого влюбился?
Сергей отмахнулся, улыбаясь:
— Скорее — в город, чем в особу. А у тебя что?
— У меня? — Вячеслав слегка приподнял книгу, поглаживая её по корешку, как живое существо. — Пища для ума. Смотри сюда, только не сильно вглядывайся, а то нас тут и скрутят с тобой.
Сергей с любопытством взглянул на обложку. Название отсутствовало, буквы стёрты. Но едва Грифцов раскрыл первую страницу, стало ясно: перед ними — запрещённое. Это была работа Петра Никитича Ткачёва — якобинца по духу, идеолога революционного меньшинства. Сам того не зная, Сергей впервые держал в руках текст, за который могли дать год тюрьмы — и без суда.
— Ты только вслушайся, — шепнул Вячеслав и начал читать: «История принадлежит не большинству, которое терпит, но меньшинству, которое действует. Надежда не в постепенных преобразованиях, но в сотрясении основ...»
Голос его звучал низко и страстно, будто он сам выговаривал не строки, а истину. Он перелистывал страницы с особой нежностью, словно священник — Евангелие. И указывал пальцем на абзацы, особенно выделяя те, где речь шла о классовом антагонизме, о роли интеллигенции, как той силы, что обязана вести за собой народ, даже вопреки его воле.
Сергей слушал с напряжением, но понимал с трудом. Его сознание цеплялось за обрывки фраз: «буржуазные идеалы», «революционная диктатура», «активное меньшинство»... В голове стучала мысль: неужели это и есть путь? Такой?
— Слав, — негромко спросил он, — ты... Ты сам веришь во всё это?
Вячеслав на секунду задумался. Закрыл книгу, погладил её ладонью и, не глядя на собеседника, произнёс:
— Я верю не в слова, а в трещины. Понимаешь? В мире, как в старом доме, появляются трещины. И мы не знаем, что их вызвало — буря снаружи или гниль внутри. Но я точно знаю, что дом этот рано или поздно рухнет. А тогда... Тогда кто-то должен будет строить новый.
— И ты хочешь быть тем строителем?
— Нет, — усмехнулся он. — Я, может, только чернорабочий на этой стройке. Но если не мы, то кто?
Сергей кивнул. Он вдруг остро почувствовал, что прежняя его жизнь — лекции, экзамены, встречи, шутки с приятелями — была будто в тумане. А теперь — всё яснее. Словно окно открылось. И в лицо ударил ветер.
Он не знал, готов ли к революции. Но знал, что вопрос уже не стоит: готов — не готов. Она может прийти, не спросив.
Сергей ещё минуту сидел молча, всё ещё под впечатлением — и от книги, и от слов Вячеслава, и от того странного разговора с галчушкой, которая, как теперь казалось, не просто пришла, а была послана, будто самой Случайностью в шубке и с хитрым личиком.
Он выдохнул и вдруг сказал, словно между делом:
— А знаешь, до тебя тут... Тут со мной разговаривала одна галчушка-попрыгушка. Я с ней, может, минут десять говорил — ну, про то, что ты там в книге читал. Про народ, про министров, про войну...
— С ЧЕМ?! — перекрыл его голос Вячеслава. — С ЧЕМ ТЫ ГОВОРИЛ?!
Сергей вздрогнул. Тот глядел на него, приоткрыв рот, как человек, которому только что сказали, что он наступил на мину.
— Не с чем, а с кем. С девочкой одной, лет восьми. Ну... Ну она подошла. Мы разговорились. Умная, кстати. Из Америки. Дочь какого-то адвоката...
— О, Боже! — простонал Вячеслав и ударил себя ладонью по лбу. — Какого адвоката?!
— Джек Йорк. Или Джон. Или Джин. Не помню, брат. Зато сказала, что фамилия у него — Йорк, ну прямо как у города Нью-Йорка, из которого они кстати и происходят. Кажется, живут где-то на Английской набережной, я не интересовался...