Вячеслав вскочил со скамейки, вздыбившись, как человек, которому в лицо вылили ведро ледяной воды.
— Ты совсем идиот, Цацырин?! — прошипел он. — Ты дал лекцию по революционной теории восьмилетнему шпиону в шубке от герцогини?! Да у тебя мозги вообще остались? Ты не подумал, что эта маленькая галка уже каркает где-нибудь в кабинете своего папаши-адвоката? А тот — сразу в контору! Оттуда — в департамент полиции! А дальше — здравствуй, Шпалерная и допрос под лампой?!
Сергей открыл рот, пытаясь вставить хоть слово:
— Да она же... Она же ребёнок! Сама спросила меня! Я же просто...
— Просто?! — Вячеслав уже размахивал руками. — Просто ты только что подписал себе приговор! А может, и мне! Вот эта твоя попрыгушка, галчушка — знаешь, что она теперь? Птица смерти, вот кто она!
Он взревел почти театрально, привлекая внимание редких прохожих, и резко направился к выходу из парка.
— Слав, да подожди! — воскликнул Сергей и кинулся за ним, забыв и про перчатки, и — главное — про синюю книгу, оставленную на скамейке.
Он бежал по дорожке, поскальзываясь на протоптанном снегу, крича вслед:
— Да она просто ребёнок! Ну прости! Да погоди ты! Я же не хотел!
Но Вячеслав не останавливался. Он шёл быстро, сжал кулаки и, когда Сергей поравнялся с ним, резко обернулся, поднял руку — кулак вплотную к его носу:
— Если из-за тебя меня возьмут — я тебя даже с Соловков достану. С галчушкой своей вместе. Убирайся!
И исчез — в толпе, в снежной пелене, оставив Цацырина посреди дороги, одинокого, мокрого от тающего снега и глупого, как человек, напугавший всю революцию восьмилетней девочкой.
Цацырин постоял ещё немного под мокрым снегом, глядя в сторону, где исчез Вячеслав. В груди была не обида, нет — скорее пустота. Ветер качал редкие, мокрые фонари, как будто смеялся, и Сергей слабо усмехнулся в ответ. Он произнёс себе вполголоса:
— Птица смерти, говоришь... А может, это птица счастья?
И, не оглядываясь, пошёл прочь от сада.
...666...
Квартира его находилась на втором этаже в сером доме на пересечении Среднего проспекта с 8-й линией. Комната была угловая, промозглая, но родная. Сергей, не снимая пальто, подошёл к шкафу, на верхней полке которого хранилась его коллекция — несколько ящичков с жуками, бабочками, даже пара редких стрекоз. Он снял коробку, провёл пальцем по стеклу и вдруг решил: всё, пора.
— Ничего я не испортил, — сказал он вслух. — Идеи — они не погибают от детского смеха. Может, она ещё и сохранит это в себе. Сколько тех, кто запоминает такие разговоры — раз и на всю жизнь?
Он осторожно упаковал коробку с коллекцией, завязал шарф и, не замедлив ни минуты, вышел в ночь.
На Николаевском вокзале было шумно и людно. Солдаты, торговки с корзинами, дети в ярких шапках. Сергей подошёл к кассе, взял билет до Колпино и, пряча коробку под мышкой, занял своё место в почти пустом вагоне.
Поезд вздрогнул и двинулся. За окном — тьма и снежные вихри. Он смотрел на неё, как в бездну, и всё искал в этих завихрениях лицо Вячеслава. Но его там не было.
— А всё-таки странная она, эта галчушка, — пробормотал он. — Может, и вправду — знак? Или даже — птица счастья?
Поезд мчался сквозь февральскую темень, а Сергей впервые за долгое время чувствовал, что сердце у него спокойно. Словно сделано было что-то важное, пусть и глупое на первый взгляд. Он закрыл глаза и подумал: а ведь когда-нибудь, возможно, эта девочка вспомнит его слова. И, может быть, даже поймёт.
К вечеру Цацырин добрался до дома Дарьи Мироновны, в темноте, когда из труб уже валил дым, а окна горели мягким, жёлтым светом.
Он не стал звать, просто толкнул дверь, как свой. В горнице было тепло, пахло воском и засушенными травами. Дарья сидела у лампы с книгой на коленях и, подняв на него глаза, не сразу узнала. Но потом вскочила.
Он ничего не сказал. Только снял перчатки, раскрыл коробку и протянул ей — бабочек. Его любимых. Его лучших. Чудесных, пёстрых, тех, которых он ловил ещё в юности, когда жизнь казалась тише, чище. Она взяла коробку бережно, как реликвию. Долго молчала. И вдруг, не выдержав, прижалась к его щеке и поцеловала.
— Ты... Ты дурачок, Серёжа, — только и сказала, смеясь, и её глаза блестели.
В эту минуту дверь резко распахнулась, и в дом шагнул Вячеслав. Он снял шапку, отряхнул снег и прошёл мимо Сергея, будто тот был пустым местом. Говорил, не глядя:
— Даша... Мне надо лечь. Завтра утром будут большие неприятности. Возможно, серьёзные.
— Какие? — вскрикнула она. — Что случилось? Где ты был?
Но он уже не слышал. Бросив пальто прямо на пол, он прошёл в маленькую комнату и глухо захлопнул за собой дверь. Через мгновение послышался глухой звук падающего тела — он завалился спать.