Он не спал. Не мог. В нём всё гудело, всё пылало — не кожей, не телом, — душой. Душой, уставшей, иссушенной, но ещё держащейся за обрывки надежды.
Он видел — ясно, мучительно: Дашу, как уходит она прочь, по сугробам, не оглядываясь. Вячеслава — связанного, как зверя, под конвоем. Видел, как сам он с отчаянной решимостью разбивает по полу бабочек — весь свой уютный, тщедушный мир, выращенный в затхлой тени. А за этим — тишина. Как в горнице, где после слова раздаётся эхо смысла.
Он лёг на спину, сцепив руки за головой, глядя в потолок. И думал: вот он — человек, обнажённый перед собственной судьбой. Беспомощный и, быть может, готовый начать всё сначала.
И в этом тяжёлом томлении он ощутил, как веки его опускаются. Без борьбы. Без желания забыться — просто потому, что душа его больше не держит на себе груз. Как солдат, что пал не от пули, а от усталости.
Сон подступал, как милость. Тихо. Медленно. Не как бегство, но как итог.
И в том сне были тени. И снег. И дорога, уходящая вдаль. И девочка, чья шубка трепетала, как крылья. Она прыгала, как галка, а потом исчезала — каждый раз раньше, чем он успевал догнать. Как знак, как пророчество, как песня, спетая не вслух.
И лёгкий ветер шёл откуда-то из глубины — из той горницы, где была любовь, и где горели печи.
...666...
В небольшой двухэтажной конторе Джина Йорка на Литейном проспекте, под скромной вывеской «Eugene S. York — Legal Services», стояла особенная тишина — не пустая, а исполненная приглушённой работы и запаха времени. Она будто впитывалась в доски паркета, в замшевые корешки справочников, в чернильные пятна на промокашках. Тишина эта не была безмолвием, — нет, она дышала: шуршанием бумаг, звоном часов с каминной полки, редким постукиванием кончика пера о край чернильницы.
Помещение, как и человек, хранило черты характера. Полки из тёмного дуба, будто плечи старого чиновника, выгибались от тяжести фолиантов; свитки договоров, опечатанные сургучом, лежали ровными стопами, как спящие присяжные. Между окнами — карта Петербурга, с иголками, вонзёнными в Неву, в Гороховую, в одну точку на Выборгской стороне. И над всем этим — запах: смесь воска, старых чернил и едва уловимой лаванды. Карен оставила накануне маленький букетик: она говорила, что «воздух тут слишком буквенный» и нуждается в живом.
На столе у окна, где северный свет, ломаясь о край ставня, ложился тускло, но устойчиво, лежала раскрытая папка. Бумаги внутри были отмечены подчёркиваниями, пометками, заметками на полях, иногда — строго по делу, иногда — насмешливыми, будто написанными с усмешкой в уголке губ: «хочет — но не может», «не сдержался, сказал лишнее», «отсюда, пожалуй, и начнём». Это было дело Головиных.
Перед столом, в креслах, стояли двое.
Женщина — тонкая, с прямой осанкой и упрямо сведёнными губами, одетая в строгое тёмное платье, воротничок которого был кружевным, но скромным, — словно кто-то намеренно вплёл изящество в рамки приличия. Анна Львовна Головина, купчиха по мужу, но по виду — больше воспитательница, чем хозяйка доходов. Она держала руки сцепленными — не как молящий, а как тот, кто боится разомкнуть пальцы и выдать дрожь.
Рядом с нею — Сергей Петрович Мальцев, мужчина лет сорока пяти, с орлиным носом и лбом, разграфлённым складками. В прошлом — офицер артиллерии, в настоящем — управляющий на фабрике её покойного брата. Его выправка не была показной, но заметной: каждый поворот головы, каждый наклон корпуса — как выверенная команда. И всё же сейчас он сидел чуть неловко, будто с трудом подгонял собственную решимость под обстоятельства.
Джин, сидевший напротив, листал бумаги с невозмутимостью лектора. Он не делал лишних движений, не перебивал, не спешил. Только изредка поднимал глаза — тёмно-серые, внимательные, в которых не было ни восторга, ни отвращения, только работа.
— Павел Головин, — начал он, откладывая лист, — купец второй гильдии, муж Анны Львовны, отец мальчика. Шестилетний Михаил Головин, воспитан матерью в доме на Полтавской, посещал подготовительное отделение при частной школе Линдера... До весны — всё было по согласию?
— До весны, — подтвердила она, тихо, но твёрдо.
Джин кивнул.
— А затем господин Головин подал заявление в градскую управу с просьбой оформить опеку — без согласия матери?
Мальцев поправил воротник.
— Не просто подал. Он указал, что мать ребёнка... — он запнулся, и голос его приобрёл сухость канцелярии, — ...не соблюдает нравственных и гигиенических условий. А также допускает посторонних к воспитанию. Что было ложью.