— Ложью, — эхом повторила Анна Львовна, но не добавила ни слова. Только губы её дрогнули, как от старой боли, ещё не зажившей.
Джин снова посмотрел на них. Не дольше секунды — как хирург на шов.
— Вы хотите, чтобы я выступил поверенным по делу об опеке?
— Да, — сказала она. — Но не только. Я хочу, чтобы Михаил остался со мной.
— Суд решает не по желанию, а по положению вещей, — спокойно ответил он. — Что есть у вас?
— Дом, — сказала она. — Средства. Свидетели. И — правда.
Джин ничего не сказал. Он взял ручку, выровнял лист. Его пальцы двигались точно, без украшений — как пишут офицеры в полевых журналах.
— Хорошо. Значит, так: мы запрашиваем протоколы, копии жалоб, характеристики от врача и преподавателя Линдера. А также — подаём возражение в губернскую канцелярию. До тех пор мальчик остаётся по месту жительства, поскольку отцовский дом, согласно бумагам, — в процессе переустройства.
Он не спросил, почему отец вдруг решил забрать мальчика. Не стал уточнять, кто такие те «посторонние», которых Павел упомянул. Но в голосе его было что-то, будто он уже знал. Не из сплетен — по привычке видеть линию в чужой путанице.
— Мы не будем трогать ребёнка, — добавил он. — Пока. Пусть живёт своей жизнью. Детство — не предмет иска. Его только однажды теряют.
Джин медленно провёл ладонью по лбу, от виска к виску, словно разгоняя жаркую мысль, и сдержанным, чуть хрипловатым голосом напомнил:
— Однако... — он поднял глаза, — по действующему закону ребёнок остаётся с отцом, если мать признана неблагонадёжной.
Он говорил с осторожной, почти равнодушной сухостью, словно обсуждал не живого мальчика, а пошлину на шелк. Слова, как галька, ровно и тяжело падали в тишину.
— Но, — продолжал он, — существуют, конечно, определённые нюансы. Если удастся убедить суд в том, что отец не может, не хочет или попросту не в состоянии заниматься воспитанием... Всё зависит от обстоятельств. Живёт ли он в доме, где ребёнок не будет иметь надлежащего надзора? Есть ли свидетельства о... О скажем, связях, неподобающих отцу семейства?
Он мельком взглянул на Анну Львовну. Та уже сидела, едва сдерживая порыв: губы дрожали, руки сцеплены были так туго, будто сама себя держала от распада. А Мальцев, по-прежнему сохраняя выправку, вдруг, кажется, втянул голову в плечи — то ли от сказанного, то ли от предчувствия того, что будет сказано.
— Павел безупречен, — почти выкрикнула она. — Вы не понимаете. Он, может, и сух, и жесток в словах, но это человек долга. Он не пьёт, не играет, не шатается по кабакам. Работает денно и нощно. И я... И я не позволю, чтобы его имя очерняли.
Джин не ответил сразу. Он подался чуть вперёд, встал, подошёл к столу, отодвинул чернильницу и медленно открыл папку с делом. Но вместо бумаг — вдруг его взгляд зацепился за газетную вырезку. Он не сразу понял, на что смотрит, но заголовок — лаконичный, как удар в висок — тут же отрезал всё лишнее:
«Гибель американского бухгалтера Крейтонa. Охота под Петербургом обернулась трагедией.»
Джин застыл. Лицо его не изменилось, но взгляд слегка помутнел — не от страха и не от сожаления, а от тех особенных, густых мыслей, которые посещают человека, пережившего столкновение с собственным двойником.
Моррис Крейтон. Он всплыл, как выходит на поверхность бутылка из-под пороха: неумолимо и с хлопком.
Барон, тот самый, Бухер, потом говорил — вроде бы и вскользь, — что волки будто сами выбрали Крейтонa. Что они шли именно на него, будто чуют... Не страх, нет — вину.
Джин помнил его взгляд. Прямой, сжимающий, как скоба, и ни на секунду не мигающий. Помнил, как Крейтон стоял на перроне, под собаками и знаками, словно начальник другого мира. Помнил и то, как небрежно бросал в лицо фразы, тяжёлые, как камень в воду: «Вы явились как раз вовремя, хотя мы и без вас справились бы».
Он всё помнил — и при этом ничего не чувствовал. Крейтон мешал. Был угрозой. Слишком прямой, слишком сильный, слишком известный. А теперь — нет.
И с его исчезновением в городе будто бы разом освободилась невидимая ниша. Бывшие клиенты Морриса — фабриканты, комиссионеры, даже чиновники среднего звена — один за другим начали появляться в дверях этой самой конторы на Литейном. Сначала вежливо, как к замене. Потом — с доверием. А теперь уже и как к человеку, «который теперь за всё».
Джин не искал этого. Он не травил, не подкупал, не звал. Но успех — как туман — сам пришёл, заполнив комнату, стол, шкатулку для писем. Он даже порой чувствовал — нехорошо чувствовал — будто кто-то из них, особенно суетливые, одутловатые купцы, смотрели на него с ноткой уважения, перемешанного с суеверным страхом. Будто верили: этот — выстоял, а тот — нет.