— То есть... Вы говорите, что это не откровение, а просто... Чья-то интерпретация? — Карен сжала кулаки.
Мэттсон пожал плечами.
— Это памфлет, Карен. Сами подумайте — Прохор жил среди бунтарей, ненавистников Рима. Вполне возможно, что он вплёл в текст сатиру — Зверь, саранча, всё это могло быть намёками на римскую власть. Или даже зашифрованным планом восстания, которое так и не сбылось. Сам Иоанн называл своё творение «кешером» — байкой, сказкой, чтобы скоротать время.
— Байка?! — Карен подалась вперёд, её голос дрожал от возмущения. — Вы называете священное писание байкой?
— Ну, подумайте сами, — Мэттсон развёл руками. — Там есть всё: мифология, сказания, местами мелодрама. Кто-то кого-то обманул, кто-то зарезал овцу не в том порядке. Противоречий там побольше, чем в семейной переписке. Это всё так… по-человечески.
Карен резко поднялась.
— Это богохульство, — холодно сказала она, вскинув голову. — Я пришла к священнику за утешением, а не за... А не за клоунадой!
Отец Мэттсон уже открывал рот, чтобы, вероятно, объяснить свою философскую позицию — может быть, даже с цитатами из Талмуда и пьесой, поставленной в Нью-Йорке в 1883 году, — но Карен уже шла к двери.
Свеча дрожала, как будто не решалась погаснуть. А внизу, под рёбрами, росло у Карен густое и тяжёлое чувство отвращения и усталости. И всё то же нестерпимое, гложущее непонимание. Ни Джин, ни отец Мэттсон, ни даже вера не могли ответить на главный её вопрос: что происходит с её дочерью?
...666...
На следующий день утро началось, как ни странно, с запаха сдобы. В доме было тихо, почти неправдоподобно. На стене в прихожей висели тяжёлые часы с маятником — подарок какого-то кузена из Торонто, по совместительству канадского банкира и скучнейшего собеседника — и они отбивали минуты с педантичным, равнодушным тиканьем, как будто даже не подозревали о недавних смертях, слезах и нервных срывах. Столовая наполнялась светом неохотно: лето подходило к концу, и петербургское утро уже не спешило обнажаться.
Пелагея, бледная и замкнутая после похорон Джозефины, всё же поставила на стол всё как положено. Булочки с маком, сливочное масло в фарфоровой маслёнке с трещиной, абрикосовое варенье в вазочке, которая, по слухам, принадлежала ещё тёте Карен — той самой, что писала стихи про звёзды и в возрасте сорока трёх лет сбежала с литографом. Всё это стояло чинно, по распорядку, как будто само знало: нельзя показывать, что что-то изменилось. Даже если изменилось всё.
Карен сидела на своём обычном месте — спина прямо, взгляд в точку на краю стола. Рядом лежала открытая книга — «Опыты» Монтеня, на французском. Она перелистывала страницы, но не читала. Примерно на двадцатой минуте тишины ей стало ясно, что она, по всей вероятности, уже дважды прочитала одно и то же место, и оба раза — впустую. Впрочем, признать это себе она не спешила. Утро требовало приличий.
Джин — в жилете, с цепочкой от часов и чашкой чая, — выглядел почти по-человечески. Почти. Его волосы были аккуратно зачёсаны назад, галстук завязан, ботинки вычищены. Внешне — муж, отец, хозяин дома. Внутренне — он, скорее всего, пытался мысленно составить расписание на день: у кого встреча, с кем говорить, что нужно поручить клерку. Он читал газету, делая вид, что вникает, хотя, судя по тому, что одну и ту же страницу он держал перед собой уже минут пять, мысли были явно где-то между Невским и Лондонской биржей.
Когда Делия вошла, никто не успел ничего сказать. Она просто появилась в дверях — босая, в длинной рубашке, со спутанными волосами и красными глазами. Глаза эти — усталые, воспалённые — говорили о бессонной ночи куда громче, чем любые слова. Она села за стол молча, глядя куда-то мимо маслёнки.
— Доброе утро, — тихо произнесла Карен, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Доброе, — отозвалась Делия и тут же отвела глаза.
Джин лишь шумно перелистнул газету. Пелагея, ни разу не заглянувшая в столовую, где-то на кухне возилась с кастрюлями. Звук крышки, упавшей на пол, коротко нарушил тишину, но тут же погас, будто даже предметы старались не слишком громко выражать свои чувства.
Карен пододвинула дочери чашку с чаем и кусок булочки.
— Поешь. Это всё твоё любимое, — сказала она, скорее в пространство, чем кому-то конкретно.
Делия кивнула. Нож её вяло прошёл по корке. Варенье остался нетронутым.
Вдруг раздался звонок. Резкий, чужой. Он разорвал утро, как выстрел в тишине. Карен вздрогнула, Джин поднял брови. Даже Делия подняла голову — удивлённо, настороженно. Звонок повторился, чуть настойчивее.
Карен встала.
— Я открою, — произнесла она, и её голос прозвучал как команда.
Она вышла в коридор, и пол скрипнул под каблуками. Звонок больше не повторялся, будто незнакомец по ту сторону двери знал: его уже услышали. Карен подошла к двери. И, не колеблясь, потянулась к ручке.