— Это как — хирург? — хмыкнула Делия. — У вас там детей оперируют?
Лиза вдруг резко изменилась. Улыбка осталась, но стала какой-то нарочито широкой, даже опасно щедрой. Она резко развернулась к Делии и, к изумлению всех, сделала полшага вперёд, будто сейчас рухнет на колени возле девочки. Глаза её блестели, голос стал приторно ласковым, почти медовым:
— Милая моя, ну зачем же так сурово? Конечно, мы с тобой подружимся. Уверена, у нас будет чудесное утро — и ещё чудесней неделя, и месяц, и кто знает... Кто знает, может, даже годы! Ты только посмотри, какие у тебя глаза. Настоящая юная леди, я таких сразу узнаю. Знаешь, с такими девочками я всегда нахожу общий язык. Мы ведь почти как сестры, правда?
Она хихикнула — слишком звонко, слишком не к месту. Делия не ответила. В её взгляде не было страха, только настороженность и холодное недоверие, которое в этом возрасте редко бывает на пустом месте.
Лиза, уже собравшаяся театрально протянуть руку, вдруг замерла. Что-то мелькнуло в её взгляде — на мгновение, коротко. Быстрое, хищное, расчётливое: как у кошки, осознавшей, что мышь умеет кусаться. На этот миг маска доброжелательности сползла, и Делия, не сводя с неё глаз, увидела — за всей этой тягучей вежливостью скрывается кто-то совершенно иной. И этот «иной» ей очень не понравился.
Но следующий миг — и Лиза уже снова улыбается. Поднимается, поправляет манжету. Спокойная, собранная, как будто ничего и не было.
На пороге кухни стояла Пелагея. Руки в переднике, взгляд — тяжёлый, как сито с горячей картошкой. Она не проронила ни слова, только тихонько перекрестилась — молча, привычно, как делают те, кто уже однажды видел лисицу в курятнике. Лиза ей напомнила именно её: рыжую, гладкую, с глазами, что смотрят не на тебя, а сквозь.
В эту неловкую паузу в дверях появился Саша. Он нес калач — ещё тёплый, с хрустящей ржаной коркой. Пелагея велела — к чаю барышне подать. Мальчик зашёл тихо, но с хлебом наперевес — держал его как подношение. Только вот, увидев Лизу, замер. Что-то в ней, в этой её чересчур правильной осанке, в тугом пучке волос, показалось ему... Показалось ему неправильным. Мальчик сжался, словно не человек стоял перед ним, а что-то чужое — чужое и командное.
Лиза резко обернулась. Не глядя на него, отчеканила:
— Убери это. Не мешай взрослым.
Слова прозвучали резко, чуждо. Как будто она не говорила, а щёлкнула кнутом.
Саша вспыхнул. Щёки вспыхнули, как печка, а пальцы, сжимавшие калач, стиснулись — так, что корочка треснула, а крошки посыпались на пол. Он стоял, сжав губы, как перед дракой. Но не двигался.
Делия вскочила. Стул скрипнул, чашка упала, чай растёкся по скатерти, впитываясь в белую ткань тёмным пятном. Девочка с трудом сдерживала слёзы.
— Он всегда завтракает со мной, — произнесла она срывающимся голосом. — Всегда. И вы не смеете!
Лиза даже не моргнула. Она только чуть скривила губы — в презрительной полуулыбке. Затем медленно достала платок и начала протирать перчатку, будто кто-то оплошно испачкал её своим присутствием.
— Девочке, — сказала она холодно, — ещё предстоит научиться обращаться с прислугой. Особенно с такой.
Взгляд её скользнул по Саше — медленно, снисходительно. Остановился на его заштопанных локтях, запылённых носках.
Саша стоял ещё секунду, а потом резко развернулся и выскочил из комнаты.
Делия дёрнулась было за ним, но Карен — сидевшая всё это время как натянутая струна — резко схватила её за руку. Пальцы сжались крепко.
— Диля! — строго крикнула она.
Девочка замерла. Рука дрожала. Губы сжались. Глаза блестели от слёз — не от страха. От унижения. А в дверях стояла Пелагея — тяжело, прочно, как вросший в пол шкаф, сжав подол передника в руках так, что те побелели от натуги. Сквозь раму окна скользил утренний свет, холодный и тусклый, но в нём казалось больше тепла, чем в этой комнате.
— Он не никто, — повторила она. — Он человек. Пусть и без отца.
Голос её стал тише, но оттого страшнее. Он звучал, как топор в руках плотника, который знает, куда бить, чтобы надколоть без щепки.
Лиза не отреагировала. Словно всё сказанное относилось к какой-то иной плоскости бытия — кухонной, второсортной, не имеющей отношения к фарфору и салфеткам. Она склонила голову, чтобы налить себе чай, но вместо этого вдруг медленно отставила чашку, подалась чуть вперёд, опёрлась о край стола.
— В Америке, — произнесла она, глядя на Пелагею в упор, — всё измеряется по пользе. Если ребёнок полезен, его учат. Если вреден — его учат быть полезным. А если он ничто — то просто идёт в расход.