А теперь она здесь. В доме. За столом. У окна.
Девочка шла по двору. Рука мальчика — на секунду — коснулась её локтя, и Делия не отстранилась. Лиза прищурилась. Что-то в этой детской походке было не таким, как раньше. Пластика тела стала другой. Ни рассеянности, ни растерянности. Сосредоточенность — вот что её настораживало. Как будто в этом доме, в этой девочке, происходило нечто неучтённое.
Она облизнула губы — не от голода, а от привычки. Когда-то ей сказали, что жесты контролируют впечатление не хуже слов. Она верила в это. Она умела ждать. У окна Лиза уловила движение. Делия, уже поставив ногу на первую ступеньку, вдруг чуть обернулась — быстро, как бы краем взгляда, но достаточно, чтобы это заметить. Проверяла? Искала глазами? Или просто привычка? Лиза сузила глаза. В этом девчонке было что-то настораживающее: осторожность, которая не должна была быть в девяти или десяти годах. Не актёрская, а выработанная. А может, в ней говорила интуиция, но девочка точно ощущала, что за ней следят.
— Ах, глупое дитя, — прошептала Лиза с почти материнской насмешкой. — Ты даже не понимаешь, в какую игру ввязалась. Или уже начинаешь понимать?
Она позволила себе короткую улыбку. Эта охота становилась ей по вкусу. Был в ней азарт, холодная радость правильной догадки. Не совсем игра, но и не просто работа. Скорее — исследование, в котором объект, даже не подозревая, подаёт сигналы.
Отойдя от окна, она прошла вглубь дома, неторопливо, словно по своим покоям. Вышивальная комната, где обычно бывало тихо, теперь встретила её ровным шелестом нитки, тянущейся сквозь ткань. Карен сидела у окна, спина прямая, глаза — пустые. Руки двигались по инерции, игла поднималась и опускалась, но взгляд её то и дело ускользал от полотна, словно то, что должно было держать внимание, его не заслуживало.
Лиза подошла легко, с кошачьей плавностью. Присела сбоку, не слишком близко, но и не слишком вежливо — так, как садятся не гостьи, а хозяйки положения. В голосе её прозвенела забота:
— Мне не хочется беспокоить вас, миссис Йорк... Но мне показалось, что вам будет важно знать. Ваша дочь ведёт себя... Несколько вызывающе. Конечно, ей всего восемь лет, нервы, перемены... Но всё же. Она не слушается, уходит без спроса, общается с мальчиком, с кухаркиным сыном, знаете? Ведёт себя — как будто её не воспитывали.
Карен не подняла глаз. Сначала Лиза подумала, что её просто не услышали. Но затем, будто с задержкой, хозяйка дома произнесла — тихо, ровно, почти не шевеля губами:
— Пусть играет. Здесь Россия, мисс Розелли. Здесь всё не так, как дома.
Голос её звучал безжизненно. Ни раздражения, ни испуга, ни тем более — материнского порыва. Не было даже досады. Словно речь шла о чужом ребёнке.
Лиза на секунду задержала дыхание. Что-то в этой реакции было... Что-то было подозрительным. Не потому, что Карен защищала — а потому, что не защищала вовсе. Настоящая мать не скажет такого, — мелькнуло у неё. Ни тени тревоги. Ни попытки оправдать. Ни эмоции.
И тогда Лиза подумала то, что не позволяла себе раньше: А если всё это не то, чем кажется?
Йорки. Америка. Петербург. Девочка, которой позволяют слишком многое. Юрист, которого никогда нет дома. И — странная смерть гувернантки, почти на руку случившаяся. Может, это не семья вовсе. Может, Делия вовсе не их дочь. Может, это всё — прикрытие.
Она ощутила азарт. Мальчишка — Саша — может знать больше, чем кажется. Он прост, да, но дети в бедности цепки и наблюдательны. Если надавить — не кулаком, а лаской, страхом или обещанием — заговорит. Потом — в комнату Делии. Там точно что-то есть. Письма, бумажки, рисунки. Всё, что девочка не успела спрятать.
— Такая оторва... — вздохнула она вслух, уже меняя интонацию. — Но я, конечно, не сдамся. Я постараюсь. Вы же понимаете, миссис Йорк... Это не просто работа.
Карен всё так же не отрывала взгляда от полотна. Но игла в её пальцах вдруг дрогнула — и кровь тонкой каплей впиталась в белую ткань.
Лиза заметила, но промолчала. И всё же, уходя, была довольна. Всё начиналось — как надо.
...666...
Несколько дней спустя, семнадцатого мая, утро началось с радостной вести, разнёсшейся по всему Петербургу. Город проснулся под торжествующий крик газетчиков: «Амур» под Порт-Артуром потопил японские броненосцы! Первая за долгое время победа, достойная того, чтобы о ней писали крупным шрифтом, украшая заголовки витиеватыми шрифтами, а не скупыми строками, полными поражений.