Джин Йорк, сидя за столом в столовой, пролистывал свежий номер за завтраком. Его завтрак был нетороплив, как и подобает человеку, знающему цену своему времени и достоинству. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, фарфоровая посуда — всё дышало степенностью и уютом. Он пил кофе, аромат которого разливался по комнате, смешиваясь с запахом типографской краски. Удовлетворённо кивнул, читая новости. Вот она, добрая весть! Новость как раз кстати, накануне дня рождения Делии. Хоть какое-то торжество на фоне всего остального, на фоне тягостных размышлений о войне и тревожных предчувствий, витающих в воздухе столицы.
Позже, когда завтрак был закончен и деловые бумаги отложены в сторону, Джин и Карен отправились в город. Извозчик, крепкий мужик в тулупе, несмотря на май, неторопливо вёз их по булыжной мостовой. Лошадь, старая кляча, размеренно стучала копытами, будто отсчитывая ритм их жизни, привычной и устоявшейся. Джин, откинувшись на спинку сиденья, с воодушевлением рассуждал о новой гувернантке. Лиза Розелли, по его мнению, была настоящим чудом, находкой, посланной самим Провидением.
— Карен, дорогая, — говорил он, его голос был полон искреннего удовольствия, будто он сам потопил те японские броненосцы. — Вот увидишь, теперь ты, наконец, сможешь выдохнуть и пожить для себя. Эта Лиза... Она просто находка. Настоящий алмаз. Диля с ней совершенно преобразилась. Она так внимательна, так заботлива. И какая образованная, ты только подумай! Не то что...
Он осёкся, будто споткнувшись о невидимый камень. Прежнее имя, Джозефина, повисло в воздухе, не произнесённое, но оттого лишь более ощутимое. Карен, которая до этого молча смотрела на мелькающие за окном дома, медленно повернула к нему голову. Её лицо, обычно такое спокойное, приобрело оттенок горечи. Пальцы её, лежавшие на ридикюле, невольно сжались, и ткань затрещала под ними, почти неслышно.
— «Не то что...» — тихо повторила она, и в голосе её прозвучала такая обида, что Джин вздрогнул. — Не то что Джозефина, да, Джин? Разве не это ты хотел сказать?
Он неуклюже поправил шляпу, пытаясь избежать её взгляда.
— Ну, Карен, я вовсе не это имел в виду. Просто... Просто Лиза молода, полна сил, а Джозефина... Она была уже не так крепка. И, признаться, её методы...
— Методы? — Карен подалась вперёд, и её голос, обычно такой мягкий, стал жёстким, как сталь. — Её методы? Она воспитывала нашу Дилю с пелёнок, Джин! Она была с ней рядом, когда мы были заняты своими делами, когда ты строил свою контору, а я... А я пыталась ужиться в этой чужой стране! Она вытирала ей слёзы, когда та падала, она читала ей сказки, когда Диля боялась темноты. Она была частью нашей семьи, Джин. Частью нашей жизни. И ты говоришь «не то что»?
Джин вздохнул, его энтузиазм поблёк, как увядший цветок.
— Ты всегда склонна слишком привязываться к прислуге, Карен, — сказал он, пытаясь придать голосу твёрдость, но она прозвучала скорее усталостью. — Джозефина, при всём моём уважении, была всего лишь работницей, не более. Зачем предаваться сантиментам? Есть вещи, которые нужно принимать как есть. Это был... Это был несчастный случай.
— Несчастный случай, который тебе, кажется, пришёлся очень кстати, — прошептала Карен, и её глаза наполнились болью. Она не смотрела на него, её взгляд был устремлён в окно, на мелькающие дома. — Ты так легко её заменил, так легко принял эту Лизу, которая, по сути, чужая женщина, в наш дом. Ты восхищаешься ею так, будто она... Будто она родная. А Джозефина... Её как будто и не было.
Она сделала паузу, и воздух в карете, казалось, сгустился от невысказанных слов.
— Она была для Дили больше, чем просто гувернантка, — продолжила Карен, едва слышно. — Она была ей... Она была ей матерью. В той же мере, в какой я могу ею быть в этой суете.
Она повернула голову к окну, делая вид, что заинтересована в вывеске модного магазина у обочины. А за стеклом проплывали улицы Петербурга, серые и величественные, хранящие множество тайн под своими гранитными сводами. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие, как дымка над городом.
Джин, уловив повисшее в воздухе напряжение, поспешил сменить тему, чтобы не углубляться в трясину горьких воспоминаний и упрёков. Разговор о покойной гувернантке, да ещё в такой день, был ему совершенно некстати. Он расправил плечи, словно стряхивая с себя груз неловкости, и заговорил бодрым, по-деловому энергичным тоном.
— Впрочем, к чему нам эти мрачные мысли, Карен? — произнёс он, почти театрально взмахнув рукой. — Сегодняшний день должен быть полон предвкушения радости! Как никак, завтра будет день рождения нашей Дили! Мы должны думать о подарках, о том, как её порадовать. Я вот всё размышляю... Что бы ей могло понравиться?