...666...
В то самое время, пока Джин Йорк пытался развеять мрачные мысли своей супруги среди блеска ювелирных витрин, в тесном кабинете Охранного отделения, что на Фонтанке, разворачивалась своя, не менее запутанная драма. Кабинет этот, заваленный папками, перевязанными бечёвками, и бумажными корзинами, полными черновиков, дышал затхлым воздухом секретности.
Здесь, за простым, дубовым столом, сидел Эрл Найт. Американец. Седой, с густыми бакенбардами, которые, вкупе с округлыми, кажущимися добродушными глазами, придавали ему вид почти деревенского учителя или, быть может, аптекаря, что ищет в банке с пиявками новый способ вытянуть из человека правду.
Кто не знал его, мог бы решить, что перед ним человек мягкий и даже простодушный, склонный к долгим разговорам о погоде и урожае. Но те, кому довелось общаться с ним дольше десяти минут, понимали — за этой внешностью скрывался ум, острый и хищный, словно клинок, спрятанный в бархатных ножнах.
Улыбка у него была мягкая, почти отеческая, но в ней не было тепла, лишь отстранённая вежливость. А манера рассеянности, легкой задумчивости, служила лишь прикрытием железной воли и несгибаемой решимости. Он был подобен коту, дремлющему на солнце, но готовому в любой миг выпустить когти.
Как он оказался в России — об этом в канцелярии суда, а особенно в курилках, ходили свои легенды. Рассказывали, будто ещё до русско-японской войны он приехал сюда как агент знаменитого Пинкертонского агентства, преследуя какого-то ловкого проходимца, что обчистил пару крупных банков в Нью-Йорке. Злодея, кажется, так и не поймали — или, по крайней мере, так говорилось официально — но Найт остался.
К нему присмотрелись. Русские чиновники, уставшие от собственных проволочек и нерасторопности, любившие иностранцев с «порядком в голове» и умением действовать без лишних слов, быстро оценили его методы. Методы, конечно, были необычные для здешних умов: Найт не чурался грязной работы, если только она приносила чистый результат. Он мог запросто войти в трактир, где собирались подозрительные элементы, и выйти оттуда с нужной информацией, не запятнав при этом ни мундира, ни репутации.
Он умел быть невидимым, растворяться в толпе, а затем появляться вновь, словно из ниоткуда, с готовым решением. Он был тем, кого русские называли «волк в овечьей шкуре», и эта шкура сидела на нём удивительно ладно, совсем как хорошо сшитый английский костюм.
Дверь распахнулась без стука и в комнату, пошатываясь, ввалился Фыря. Он был воплощением самых тёмных углов этого города — уродливый, с кособоким лицом, изрезанным старыми шрамами, словно он лично участвовал в каждой уличной драке, которая когда-либо случалась в Петербурге. От него несло дешёвой сивухой и сырой кожей, запахом, который не выветривался ни в бане, ни на свежем ветру, а следовал за ним, как верный пёс. В кармане, как обычно, поблёскивал кастет — его верный друг и самый убедительный аргумент в спорах.
— Чего изволите-с, начальник? — просипел Фыря, и в его голосе, помимо явной сивушной хрипоты, слышалась наглая, почти открытая усмешка.
Он был из тех, кто привык смотреть в глаза, пусть и мутные, и никогда не кланяться лишний раз, даже перед теми, кто мог отправить его на каторгу. — Работа есть али так, по старой памяти позвали, чайку попить?
Эрл Найт даже не поднял головы. Свет из окна падал на его седые бакенбарды, подчёркивая добродушный вид аптекаря, что сейчас внимательно изучал рецепт смертельного яда. Он лишь протянул руку, не отрывая взгляда от бумаг, и поставил перед Фырей стакан крепкого, почти чёрного чая с лимоном. Парок от чая тонкой струйкой вился в воздухе, смешиваясь с запахом дешёвой выпивки, создавая весьма причудливое амбре. Фыря, привыкший к оплеухам или, в лучшем случае, к безмолвному презрению, на мгновение замер. Этот жест был для него неожиданностью, подобной весенней грозе посреди зимы.
— Цацырин меня не интересует, — произнёс Найт, наконец, подняв взгляд.
Голос его был ровным, почти бесцветным, будто он говорил о самой обыденной вещи на свете, о цене на дрова или о вчерашней погоде. Взгляд его, хоть и казался спокойным, проникал в самую суть, словно острый нож, не оставляя шансов на увёртки. Фыря почему-то поёжился, словно по его спине пробежал невидимый сквозняк. Он поставил стакан на стол с глухим стуком.
— Цацырин, говорите? — переспросил Фыря, почёсывая затылок. — А чего он? Смирный, вроде. Только книжки эти свои читает, да всё со студентами толкует. Какой с него спрос?
— Такой, что за ним уже присматривают, — спокойно продолжил Найт, и в его словах прозвучал намёк — тонкий, почти незаметный, — на то, что паутина, невидимая глазу, уже опутывала студента. Словно сам воздух вокруг Цацырина сгущался, становился вязким от невидимых нитей слежки.