Фыря выскочил, как мышь из-за печки, едва не задев дверной косяк. Кабинетное пространство, казалось, вытолкнуло его прочь, не желая мириться с его присутствием. Дверь за ним захлопнулась с лёгким скрипом, и в воздухе остались лишь запах дешёвого табака, едкой сивухи и какой-то липкий, осязаемый страх, который словно прилип к стенам и витал в воздухе.
Найт, оставшись один, глубоко вдохнул, будто проветривая помещение от неприятного запаха. Затем, неторопливо, словно выполняя привычный ритуал, взял со стола небольшую фотографию. Женщина на ней — медсестра из клиники Хастингса — смотрела спокойно и чуть строго. Чёткие линии лица, прямой взгляд, никаких лишних эмоций. Лиза Розелли. Американец взглянул на её лицо, на эти черты, которые не обещали ни капризов, ни излишних волнений, и подумал: надёжный человек. В его мире, мире теней и интриг, надёжность ценилась превыше всего. Он отложил фотографию, и тишина вновь опустилась в кабинет, нарушаемая лишь редким скрипом пера за стеной.
...666...
В это время Андрей Расолько, двадцатипятилетний фельетонист «Санкт-Петербургских ведомостей», шагал по Кабинетской улице к трактиру «Золотой якорь». Его сюртук, видавший, должно быть, не одну литературную баталию, был слегка потёрт на локтях, но глаза горели азартом — утро сулило новости, а новости для фельетониста были как воздух, без которого перо не могло дышать. Кабинетская улица, ещё сонная в этот час, принимала его в свои объятия, и каждый шаг Андрея был полон предвкушения.
Трактир «Золотой якорь», пропахший пивом, жареной рыбой и крепким табаком, был излюбленным местом его друзей — пишущей братии, вольных художников слова, что собиралась здесь за утренним кофе, чтобы перемыть кости политикам, посмеяться над городскими сплетнями и, конечно же, посетовать на низкие гонорары. Здесь, под скрип половиц и звон посуды, рождались самые едкие замечания и самые смелые идеи.
Расолько распахнул тяжёлую дубовую дверь, и его встретил привычный шум прокуренного зала: гомон голосов, звон кружек, кряхтение завсегдатаев. Воздух был плотным, как петербургский туман, пропитанным запахами вчерашних возлияний и сегодняшних надежд.
В прокуренном полумраке, сквозь клубы табачного дыма, Расолько сразу заметил, что за угловым столом, под мутным зеркалом, отражавшим лишь неясные очертания фигур, сидели его приятели. Они были неотъемлемой частью этого места, как старая мебель или пятна на стенах.
Илья Ковалёв, бородатый поэт, в черной бархатной куртке, теребил кончик пера и старался выглядеть либералом, будто сам редактор какой-нибудь местной, оппозиционной газеты. Он сидел, закинув ногу на ногу, с этаким артистическим видом, и потягивал кофе, словно это был божественный нектар.
Рядом с ним пристроился Григорий Шульц, тощий, словно фонарный столб, прозванный в кругу «Иноходцем» за свою неспешную, но упорную манеру изложения мыслей. Папироса дымилась в зубах, а лёгкое заикание лишь придавало его речи особую пикантность. Он что-то рассказывал, активно жестикулируя, и его тень на стене металась, словно призрак.
Третий, их общий знакомый, коренастый коротышка, похожий на чугунную тумбу в порту, носил потрепанную бархатную тужурку, которая, казалось, была ему велика на пару размеров. Его имени Расолько не знал, но знал его кличку — «Мопс». Он сидел, насупившись, и внимательно слушал Шульца, изредка кивая своей большой головой.
Андрей Расолько, отбросив тяжёлую трактирную дверь, шагнул в прокуренный зал. Густой, словно мясной бульон, воздух обволок его сразу, пропитав сюртук запахом пива, жареной рыбы и крепкого табака. Зал гудел голосами, как улей, но фельетонист, привыкший к этому шуму, сразу уловил знакомые интонации своих приятелей.
— Здорово, братцы! — крикнул Расолько, пробираясь между столами, за которыми сидели пропойцы и рабочие, обсуждая свои немудрёные дела.
Его заметили. Шульц, тощий, как жердь, с папиросой, болтающейся в углу рта, поднял голову и, глядя сверху вниз на Мопса, с запинкой спросил:
— Ну, что, М-м-мопс, откуда на этот раз яв-вился? Какое происшествие разнюхал?
Мопс, коренастый коротышка в потрёпанной бархатной тужурке, задрал свою большую, похожую на чугунную, голову и проворчал, выдыхая сизый дым:
— На пожаре был, Иноходец. Склад сгорел, дотла. Дым столбом стоял, знать бы, отчего. А ты-то где пропадал? Что-то давно не видать.
Шульц, теребя папиросу, ответил, растягивая слова, словно жвачку: