Андрей Расолько, откинувшись на стуле, внимательно наблюдал за Дмитрием Бякиным. Тот продолжал теребить край скатерти, и в его молчаливой сосредоточенности фельетонист чуял нечто большее, чем просто юношескую задумчивость. Разговор о «правильном» молчании повис в воздухе, неразрешённый и звенящий.
В этот самый момент дверь трактира хлопнула, возвестив о прибытии новых посетителей. В зал, пошатываясь от резкого движения, ввалились двое. Первым был Артём Стариков, плечистый, растрёпанный, словно поспешно вскакивал с койки, забыв причесаться. За ним следовал Денис Терехов, худощавый, с живым, чуть дёрганым взглядом, который метался по сторонам, словно ища выход из лабиринта.
Они сразу же, не оглядываясь по сторонам, направились прямо к столу, за которым сидел Бякин. Стариков, подойдя, смерил Дмитрия строгим взглядом и, словно укоряя, буркнул:
— Где это тебя носит, Дмитрий? Мы уж тут думали, ищешь новые брошюрки у булочника.
Но, заметив незнакомца — Расолько — за столом, он осёкся на полуслове, его взгляд стал настороженным. Терехов, прищурившись, смерил взглядом Расолько с ног до головы, как будто пытался решить, кто он таков и зачем тут сидит, словно чуял неладное.
Расолько, не дожидаясь вопросов, вежливо поднялся. Он знал, как важно снять напряжение.
— Расолько, Андрей Степанович, — представился он, слегка поклонившись. — Фельетонист, пишу для «Ведомостей». Простите, что вот так, без приглашения.
Он сделал паузу, улыбнувшись.
— Да вот, услышал краем уха, что вы, господа, вроде как из Минска будете. Или я ошибаюсь? — Он сделал вид, что ищет подтверждения. — И подумалось мне, интересно было бы узнать, что там народ про войну эту... Эх, про войну нашу, проклятую, говорит. Как живётся-то вам там, на окраинах?
Терехов с Стариковым переглянулись. В их взглядах читалась явная настороженность. Бякин, уловив момент, кашлянул, будто давая понять своим, что всё в порядке, и что этот незнакомец, вроде как, не опасен.
Расолько, уловив их настороженность, заговорил свободнее, с лёгким смешком, стараясь выглядеть как можно более безобидным.
— Да вы не бойтесь, господа! Не из Охранки я, упаси Господь! И мне не до доносов. Мне, как говорится, народные байки нужны. Жизнь, колорит. Понимаете? Читателям ведь не броненосцы ваши подавай, да не генеральские реляции. Им подавай то, как люди думают и говорят. Как в деревнях, как в трактирах. Соль земли, так сказать.
Стариков хмыкнул, не то удивлённо, не то с лёгкой усмешкой, словно оценивая его слова.
— Байки, пожалуй, найдутся, — сказал он, и голос его, хоть и был грубоват, звучал уже чуть мягче. Сел, откинувшись на стуле, как человек, что готов слушать, но ещё не доверяет до конца.
Терехов всё ещё поглядывал с опаской, его дёрганый взгляд продолжал метаться, но тоже уселся и, не произнеся ни слова, попросил у полового чай.
Расолько, будто между делом, кинул новый вопрос, стараясь придать ему самый невинный вид.
— А как там в Минске к царю, если не секрет? Или вот тут, на Сенной, как народ рассуждает? Ну, чисто для материала, без имён, конечно. Только мысли людские.
Бякин, осмелев, словно почувствовав, что опасность миновала, бросил, чуть повысив голос:
— Да что там! Народ считает царя далёким от народа. А война... Война — это для генералов, не для простых. Война — это кровь да голод.
Стариков, сидевший напротив, откинулся на стуле, его плечистая фигура казалась ещё массивнее в прокуренном полумраке трактира. Он заговорил, с осторожностью в словах, будто примериваясь к каждому, но в голосе его, грубоватом, как наждачная бумага, прорывалась неожиданная страсть:
— Хлеб дорог стал, это верно. Солдат берут всё больше, а толку? Всё для генералов да их медалей. А я вот думаю, братцы, — он понизил голос, но глаза его загорелись, — кабы наука наша шагнула вперёд, да так, чтобы не пушки лить, а к звёздам полететь! Вот бы новые элементы в таблицу Менделеева придумать, такие, что ракету до Луны донесут! Чтобы не в грязи да крови копаться, а ввысь, к небесам! Эх, кабы учёные наши не под царём ходили, а для народа трудились, для будущего! Поглядите, что Жюль Верн писал — снаряд к Луне, а мы всё в окопах да в приказах тонем. Надо, чтобы сила науки нас из этой тьмы вытащила, к свету звёзд!
Терехов, сидевший рядом, замер, его дёрганый взгляд метнулся к Старикову, словно тот переступил невидимую черту. Бякин кашлянул, будто пытаясь заглушить эхо этих слов, но было поздно — Расолько, прищурившись, уже ловил каждое слово, как рыбу в мутной воде. В голове фельетониста завертелись шестерёнки: «Звёзды? Новые элементы? Это ж не просто мечтания, это крамола! Говорить такое при всех, да ещё в трактире, где уши Охранки длиннее Невского! Это не фельетон, это донос сам в руки идёт!»