Бякин кашлянул, как будто хотел уточнить, нет ли подвоха в этом щедром предложении, и, отвернувшись, бросил:
— Подумаем.
Но взгляд его уже скользил по строчкам объявления, жадно впитывая каждое слово: «Южин С. Йорк, известный адвокат из Америки, приглашает всех добрых людей на день рождения дочери, Кирочная, 18 мая, полдень». Расолько же уже прикидывал, как завернёт всё в статью — американец, пир, русский люд, жизнь. Конечно, он не знал, что Джин Йорк устраивал пир вовсе не ради блеска, а чтобы отвлечь дочку от горя — гувернантка, почти мать ей, умерла ещё в середине апреля, но горечь утраты до сих пор, словно яд, отравляла сердце Делии.
Он хлопнул по столу — весело, решительно, с видом человека, у которого всё схвачено и просчитано на сто шагов вперёд.
— Значит так! Завтра, в одиннадцать утра, на углу Сенной, я за вами зайду, и пойдем вместе до Йорков. Ну что, по рукам?
Стариков рассмеялся, его хриплый смех разнёсся по трактиру. Терехов, чуть подумав, словно взвешивая все «за» и «против», кивнул. А Бякин, выждав паузу, будто демонстрируя свою независимость, буркнул:
— Ладно, поглядят.
Извините, я упустил этот важный момент. Вот переписанный текст, где мысли Расолько о Старикове интегрированы в общий контекст.
Расолько был доволен. Троица студентов клюнула, и он уже видел перед собой крупный заголовок, броский, как удар кнута: «Американский пир в русской столице». Конечно, писать об американце он будет не иначе, как о «буржуе», ведь он, Расонико, фельетонист, который всегда на стороне «угнетенного народа». А если заодно и студенты подвернутся под горячую руку — что же, одним махом двоих побивахом. Хотя в глубине души что-то ёкнуло — что, если их настороженность — не от простой застенчивости, а от дела куда серьёзнее его фельетона? Что, если он втягивает их не в застолье, а в нечто более опасное?
Расолько поднялся и вышел из трактира. Весенний ветер, несший запахи Невы и сырости, немного остудил его пыл, но не умерил пыл его хитроумного ума. Шагая к редакции «Санкт-Петербургских ведомостей», он нёс папку с набросками, но его мысли были уже далеко от черновиков. В голове, словно шестерёнки сложного механизма, вертелся новый, куда более заманчивый план.
«Пир у Йорков!» — эта мысль заиграла всеми красками. Он намерен был использовать это событие не просто как журналист, а с умыслом, достойным самого Макиавелли, но в русском, трактирном исполнении.
Собрать побольше сплетен, разузнать об «американских нравах», которые, несомненно, были сплошным мотовством и кутежами. А заодно и приглядеться к Бякину и его кругу. Расолько хищно прищурился. Что-то в их взглядах подсказывало, что перед ним не просто раздражённые студенты, ворчащие на самодержавие. Нет, там было что-то глубже, что-то, что могло стать настоящим «фугасом» под благополучной петербургской жизнью. И он, Андрей Расолько, хотел стать тем, кто этот фугас подложит.
Расолько, циничный и прагматичный до мозга костей, видел в Йорке лишь удобную мишень. «Пир на Кирочной!» — готовая насмешка над буржуазными замашками. Пока русская кровь льётся на войне, они закатывают пиры, словно им наплевать на честь державы. Он уже предвкушал, как «подложит свинью» этим чужакам, высмеяв их показную щедрость и отчуждённость от настоящих, русских проблем. «Американский пир во время русской чумы» — вот заголовок, который мог бы прогреметь на весь Петербург!
А заодно… заодно и студенты. Бякин, Стариков, Терехов — идеальные инструменты для двойного удара. В словах Старикова о полётах к звёздам и науке для народа Расолько увидел не просто мечты, а "крамолу", которая в военное время могла быть расценена как призыв к бунту. Их участие в пиру, да ещё и после такой «свободной» беседы, могло стать поводом для серьёзного разбирательства. Так, одним махом, Расолько получал не только острый материал, но и, возможно, устранял потенциальных конкурентов на поприще «народных заступников». Ведь в России 1904 года любой намёк на инакомыслие мог быть истолкован как бунт. И Расолько, как искусный игрок, готовый поставить на кон чужие судьбы, был готов этим воспользоваться.
Он ускорил шаг, его губы растянулись в тонкой, почти хищной улыбке. Завтрашний день обещал быть богатым на события. А для фельетониста, как известно, чем больше скандалов, тем лучше. Он уже чувствовал запах типографской краски и будущих гонораров.
Наступает Важнейший День нашей юной Героини
Тем временем день клонился к вечеру, и петербургские крыши уже тонули в сизой дымке, словно город готовился погрузиться в глубокий сон. Над Фонтанкой один за другим вспыхивают керосиновые фонари, отсвечивая в чернеющей воде реки дрожащими, золотистыми бликами. Холодный майский воздух, пропитанный запахами сырости и весенней листвы, становился гуще, предвещая скорую ночь.