Кукла хрустнула. Голова отлетела, покатившись по полу, стукнулась о ножку кресла и застыла, её пустые глаза щёлкнули напоследок. Джером застыл, будто его самого выломали. Его губы дрожали. Щёки пылали. Слёзы не лились — только стекли внутрь. Лили, всё ещё тяжело дыша, отбросила останки в угол. Пластик стукнулся о стену.
— Мы уезжаем, — повторила она тихо, но так, что не ослушаешься. — Завтра. Ты забудешь её. Забудешь Россию. Забудешь... Забудешь это всё.
Она отвернулась. Подошла к саквояжу. Открыла. Стала аккуратно укладывать серебряные ложки. Пальцы её дрожали, но она действовала чётко, без остановки. Каждое движение — как акт освобождения. Или разрушения. Последние её слова прозвучали как проклятие, как злая молитва, шепот в пустую комнату:
— Пусть берут этот дом. Пусть хозяйничают. Если вообще позволят кому-то жить.
— Глупая, — буркнул он, почти не открывая рта. — Просто глупая...
Сказал это уже после того, как она вышла. Не громко, но с таким видом, будто плевал ей в спину. Джером стоял в полутени, щёки у него всё ещё горели — от злости, от унижения, от обиды, которую он не признавал, потому что он не баба, чтобы нюни распускать.
— Устроила истерику, будто я ей враг... Сама, сама всё поломала, — выговорил он, почти шипя, и пнул носком сундук. Царапина на лакированной крышке вышла длинная, с занозой — отлично. Пусть смотрит.
Он топнул, как мог, по-взрослому, и пошёл к себе. Дверь захлопнулась с грохотом — удовольствие хоть какое. Всё, мама, театр окончен.
Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Ноги свесились, туфли болтались — одна почти слетела.
— Сидеть с ней в поезде... Слушать, как она бубнит про своё «спасение»... Тьфу, — процедил он, повернувшись к стене.
А в голове — не она. Не Филадельфия, не «новая жизнь». Там — Делия. Делия Йорк с этим мерзким мальчишкой.
— Вот уж кому весело будет... — прошептал он. — Пирогами обожрутся и будут бегать, как идиоты. И все забудут... Будто меня и не было.
Ему представилось, как Делия в своём дурацком платье хлопает ресницами, как этот Сашка суёт ей какой-нибудь липкий леденец, как все смеются.
— Ах, Диля, у тебя такой праздник, такой чудесный день! — передразнил он пискливым голосом, скрючив пальцы. — У-у-у, пигалица мерзопакостная...
Он закрыл глаза, но через минуту открыл. Слишком много мыслей. Тело чесалось, как от раздражения. Нужно было что-то сделать. Что-то настоящее.
Он вскочил. Взял из ящика то, что лежало там давно. Скомканный листок, грязноватый, с пятном на краю. Листовка. Её не выдавали ему в руки, просто подобрал в саду. Уже тогда казалось, что она ему пригодится.
— Ишь ты, какая бумажка... — прошептал он и ухмыльнулся. — Редкостная какашка. А беды от неё будет, беды...
Он сунул листок в карман халата, нашёл золотую монету — ту самую, от отца. Тяжёлая, плоская, как значок. «Вот что значит быть мужчиной», — сказал тогда Моррис, сунув ему её, глядя поверх куклы. Джером тогда не понял, но монету сохранил.
Он вышел в коридор на цыпочках. Всё спало. Лампа внизу горела тускло. Возле лестницы стоял Теодор, сутулый, в застиранной жилетке. Джером подошёл молча.
— Вот, — прошептал он и сунул ему монету. — За молчание.
Теодор поморгал, как будто не сразу понял. Потом пробормотал:
— Не надо мне, молодой барин... Не надо...
— Надо, Тедди, надо, — отрезал Джером. — Ты просто отнеси, понял? На Кирочную. Йоркам. Засунь в ящик и уходи. Чтобы никто не видел. Завтра утром. Мама будет спать.
Он достал листовку и сунул в руку слуге. Бумага была влажная. Теодор вздохнул, как старый пёс.
— Это опасное... Ещё кто увидит... Там ведь...
— Пусть увидят, — перебил Джером. — Пусть они теперь объясняются. Представляю себе, как им будет весело.
Он усмехнулся. Его лицо, гладкое, блестящее от крема и пудры, перекосилось в неестественной, вонючей ухмылке.
Теодор молча перекрестился — быстро, как будто прятал этот жест от кого-то. Взял свёрток, вздохнул, и скрылся.
А Джером пошёл обратно в комнату и захлопнул за собой дверь с такой злостью, будто хотел ей самому отплатить. Пусть слышит. Пусть знает, что это конец. «Глупая старая ведьма!» — выдохнул он сквозь зубы и зашипел, будто кошка. Сундук поцарапан, кукла мертва, а она марширует туда-сюда, как будто командует полком. Да он бы мог... Он бы мог... Ну да ладно. «Сдохни там со своими ложками!» — прошипел он, швыряя себя на постель.
Он лёг, как всегда, чинно, как будто спал уже давно. Но внутри горело. Прямо жгло. Сердце било не в груди, а в горле — так и рвалось наружу. Подушка воняла духами — мамиными, противными, цветочными, как у тёток в опере. Он сдёрнул наволочку, швырнул её под кровать и уставился в потолок.