Появиться у Йорков — значит подставить себя и Грифцова, оборвать все ниточки, ведущие к спасению друга. Каждая минута, каждый шаг имели значение. Трое его товарищей — Бякин, Стариков, Терехов — были слишком безрассудны. Он видел их горячность, их готовность действовать, не раздумывая о последствиях.
— Кто знает, что им могло взбрести в голову под влиянием Расолько!
Этот новый, непонятный человек, появившийся словно из ниоткуда, вызывал у Сергея острое подозрение.
— Может, он им внушил, что под прикрытием детского праздника можно передать Диле записку, в которой её уведомят о моих планах — так сказать, заставить их подписать мне смертный приговор?!
Цацырин понимал, что был сам виноват: по глупости однажды открылся девочке, рассказал о своих убеждениях тогда, в парке в феврале.
— А вдруг эти трое решили сообщить ей о плане освобождения Грифцова, задуманном Емельяновым и Алихуровым? Медвежья услуга, — думал он, — ведь Алихурова уже нет на свободе, а они лезут, рискуя всеми.
Он не мог допустить, чтобы Делия, с её упрямой, как паровоз, душой, оказалась втянута в это. Она не предаст, нет. Сергей был уверен в её детской искренности и прямоте. Но её мать — слабая, погружённая в своё горе Карен, отец — прагматик, адвокат, для которого репутация и порядок были превыше всего, и все трое — американцы, чужие в этом опасном мире, не понимающие его неписаных правил.
— Они не смогут защитить Дилю от допросов, от подозрений, от той грязи, что неизбежно прилипает к тем, кто хоть на миг соприкоснулся с политикой.
Сергей сжал кулаки. Он полюбил эту девочку за её дерзкий, живой нрав, за ту искру непокорности, что горела в её серых глазах, за её удивительную способность задавать вопросы, которые пронзали фальшь взрослых условностей. Сергей помнил их случайные встречи — в книжной лавке, в булочной, и ту, особенную, в Михайловском саду, в том морозном феврале. Тогда он, сам того не ведая, приоткрыл ей уголок своего мира, поделился мыслями, которые взрослые тщательно скрывали от детей. И теперь это знание, это доверие, стало для него тяжким грузом.
— Я знаю: за мной следят. После бала, на котором Алихуров поручил мне задание, Охранка наверняка взяла меня на заметку.
Он сел на подоконник, где пыль, оседая слоями, казалась частью самой вечности. Достал из-под стола потрёпанную книгу Ульянова — Что делать?. Пометки на полях, сделанные его рукой, кривоватые, торопливые, чернильные, были уже зачитаны до дыр. Страницы, пожелтевшие от времени и частого перелистывания, шелестели под пальцами. Он давно разочаровался в идеях Ульянова — после ареста Грифцова из-за похожей книги, из-за той самой — искры, что должна была разжечь пламя. Тогда, в феврале, ему казалось, что достаточно лишь слова, чтобы мир изменился. Теперь он знал цену этому слову.
Но Делия... Он вспомнил тот день в парке. Она слушала его речи о царе, о несправедливости помещиков, и в её глазах горела не детская вера, наивная и слепая, а сила. Непонятная, но глубокая, способная сокрушить.
— Она может вырасти кем угодно — революционеркой, героем. Вот почему я и доверился ей тогда в парке, — подумал он, глядя на страницы книги, которые уже не давали ответов, а лишь множили вопросы. — Но теперь это доверие может стать моей роковой ошибкой.
Он должен был предупредить её, но не мог. Риск слишком велик. Сегодня он обязан покинуть Петербург, чтобы спасти Грифцова и выполнить задание, порученное ему Емельяновым и покойным Алихуровым: доставить в Акатуй два десятка револьверов и наладить связи с железнодорожниками, готовыми восстать против царя. Одно неверное движение — и всё рухнет.
С этими мыслями Цацырин поднялся с подоконника. Деревянный пол скрипнул под его сапогами, откликаясь на его решимость. Он подошел к своему саквояжу, что стоял у стены, почти сливаясь с ободранными обоями. Саквояж, нехитрый, но крепкий, был выдан ему в том тайном доме, куда он явился после бала, следуя последним указаниям Алихурова. Он осторожно расстегнул его, словно открывал ларец с сокровищами, или, скорее, с опасной тайной.
Из саквояжа он вытащил свёрток, обернутый в грубую холстину, пахнущую чем-то фабричным, новым. Развернув его, Сергей увидел костюм инженера-путейца — чёрный мундир с блестящими, будто отполированными до сияния, пуговицами, фуражку с жёстким околышем и строгие брюки, наглаженные, словно только что из-под утюга. Одежда казалась новой, ещё пахла сукном и крахмалом, запахом чужой, но теперь его жизни. Сменив свою поношенную, студентскую одежду на этот форменный мундир, Сергей почувствовал, как что-то внутри него тоже меняется. Он подошёл к зеркалу умывальника, которое, хоть и было треснуто, всё же отражало его с поразительной ясностью. В отражении на него смотрел совсем другой человек — не студент-революционер с бледным лбом и спутанными волосами, а строгий, подтянутый офицер, или, быть может, выпускник кадетского училища, готовый к службе, к подчинению, но в то же время и к действию. Лицо стало серьёзнее, взгляд — пронзительнее.