Карен ничего не ответила. Её губы сжались в тонкую линию.
— Ты так говоришь, будто я не знаю, как воспитывать нашу дочь, — прошептала она, и хотя голос её был тих, Джин почувствовал, как воздух вокруг неё наполнился едва уловимым напряжением. — Или, быть может, ты просто не хочешь замечать... Некоторые вещи.
Джин вздохнул, выпустив клуб дыма.
— Ну, вот и началось. Женские раздоры. Впрочем, я на это не подписывался. Мне нужно ехать.
Он резко повернулся и направился к двери, оставляя Карен одну в гостиной. Она вышла на кухню, стараясь выглядеть собранной, но взгляд её оставался напряжённым, как струна, натянутая до предела, готовая оборваться от любого прикосновения. И тут в гостинную неслышно вошёл Саша с блюдцем в одной руке и чашкой в другой. Пахло молоком, немного хлебом и солью — как у них всегда пахло утром, когда Диля ещё не проснулась, а взрослые переговаривались приглушённо, чтобы не будить её раньше времени. На кухне шуршала Пелагея, слышно было, как дышит тесто, которое она ставила на крендели. В гостиной было пусто.
— И слава Богу, — прошептал Саша, едва шевеля губами. — Не хватало ещё этой... Лизы. Вечно нос суёт, куда не просят. Вон, как вчера... Прицепилась к Диле из-за какой-то там пуговицы. Будто война началась, а не пуговица оторвалась! — Он всегда злился, когда Лиза Розелли отчитывала Дилю. Джозефина, прежняя гувернантка, была другая — мягкая, добрая, никогда не повышала голоса. — Настоящая была, — еле слышно пробормотал он, и в голосе слышалась горечь. — А эта... Эта не настоящая. Прикидывается только. — Он нутром чуял — Лиза Дилю не любит. Может, и не ненавидит, но уж точно не любит. И это было для Саши важнее всего, ведь Диля была его, Сашина, хоть и барышня. Она не смотрела на него сверху вниз, как Карен порой, когда бывала не в духе, или этот мерзкий Джером. Диля была... Ну, просто Дилей.
Он прошёл мимо комода, и тут взгляд зацепился — за бумагу. Скомканную, чужую. Она лежала поверх газеты, но не была ни газетой, ни письмом. Что-то...
— Дрянь какая-то, вот что, — прошипел он себе под нос.
Он остановился. Блюдце задрожало в руке. Саша медленно поставил чашку на подоконник, стараясь не разлить молоко, подошёл. Бумага была будто бы обычная — по виду, по цвету, но в ней чувствовалось что-то... Что-то не то. Никаких марок, ни надписей, ни подписей. Но буквы были крупные, страшные, какие-то... Какие-то злые. Будто кричали прямо ему в лицо. Он наклонился ближе, почти касаясь носом холодного воздуха, что шёл от бумаги.
Он читал не всё. Несколько слов. «Царь», «кровь», «народ», «будет возмездие». Он не знал точно, что значат эти слова, но тело сразу как-то сжалось, словно его кто-то ударил под дых. Руки стали холодными, кончики пальцев онемели.
— Это плохое, — прошептал он. — Не просто бумажка, не чей-то глупый розыгрыш. Это как яд. Как угроза, переодетая в слова. — Он видел такие слова на стенах, в закоулках, где собирались странные люди, что всё шептались да курили махорку. Слышал, как эти слова произносили мужики в трактирах, когда он за пивом бегал. И всегда после них начиналась какая-то гадость.
— Это беда, — прошептал он, и тут же испугался, что сказал вслух. — Дурак, — прошипел он себе, — чего болтаешь, как девка?
Он оглянулся. Тихо. Даже часы в холле не тикали, словно замерли от ужаса. — Все ушли... Никто не видел. Хорошо. — Он подцепил бумагу двумя пальцами, осторожно, будто та могла укусить, или прилипнуть, как смола. Она шуршала, словно возмущалась, словно живое существо, пойманное за хвост. Он свернул её вчетверо, глядя, как буквы исчезают, прячутся, как будто так можно было их отменить, запереть внутри скомканного листа.
Он сунул бумагу за пазуху, под рубаху, туда, где сердце колотилось, как пойманная птица. И прошёл в кухню. Там пахло хлебом, кислым тестом, мукой, и этим запахом, знакомым, родным, Саша пытался заглушить тошнотворный дух тревоги. Пелагея месила тесто на столе, вся в муке, локтем поправляя платок. Она даже не обернулась, только буркнула, не поднимая головы:
— Дрова подложи, чего стоишь? Печь остынет, а крендели сами себя не испекут!
Саша подошёл к печке, бормоча себе под нос:
— Вечно она со своими дровами... И кренделями... Вот же же, не даёт ни минуты покоя...
Пелагея вдруг резко обернулась.
— Что ты там бубнишь, Сашка? А ну, не ленись! Что-то я слышу, язык твой совсем без костей стал?
Саша вздрогнул.
— Вот же же, ухо востро держит. — прошипел он себе.
— Ничего я не бубню! — дерзко выкрикнул он, пряча взгляд. — Просто... Просто дров мало осталось, вот и думаю.
Пелагея прищурилась, но спорить не стала. — Врёт, конечно, — пробормотала она себе под нос, — но пусть. Мальчишка он, что с него взять. — Она снова принялась за тесто, отвернувшись.