Саша, выждав момент, пока Пелагея отвернулась, поспешил к печке. Дверца чуть приоткрыта. Там ещё тлели угли, красные, как злые глаза. Он взял щепок, подул — тихо, чтобы не привлекать внимания Пелагеи. Огонёк вспыхнул, затрепетал, лизнул щепки, превращая их в яркие языки пламени. Он вынул бумагу. Держал её над огнём.
— Пропади ты пропадом, — сказал он еле слышно, не себе, не кому-то, просто в воздух, чтобы слова растворились в тепле, как и сама бумага. — И нечего тут всякую дрянь по дому таскать, барам нашим мозги пудрить.
И бросил.
Бумага вспыхнула сразу — сухо, будто ждала этого, будто сама хотела сгореть. Вспыхнула и съёжилась, как будто от боли, от невыносимого огня, что поглощал её злые слова. Буквы скрючились, обуглились, осыпались. Огонь погас, оставив после себя лишь слабый дымок. Осталась серая сажа, пепел, какой-то холод внутри, словно от проделанной работы, что не принесла радости.
— Ну вот, — прошептал он, — одним злом меньше. — И сплюнул на всякий случай через левое плечо.
Он смотрел долго. Ничего не шевелилось. Даже Пелагея вдруг замолчала, словно почувствовала что-то, но не обернулась.
Он вытер руки о штаны, сделал вид, что поправляет дрова, закрыл дверцу печи. Внутри всё дрожало. Он знал: это была беда. Кто-то её принёс. Он не знал — зачем. Но понял: не место ей здесь. Не в этот день. Не к Делии.
— Пусть ей будет спокойно, хоть сегодня, — пробормотал он. — А со всем остальным... Разберёмся как-нибудь.
Он вышел обратно — тихий, чистый, как и должен быть. Как будто ничего не было. Как будто он просто мальчик. С чашкой. С пустыми руками. В холле вновь тикали часы. И совсем скоро должна была проснуться Диля. Он представил её смеющийся взгляд, её светлые волосы, и на душе стало чуть легче, словно тяжёлый камень на мгновение сдвинулся с места.
— Надо бы ей цветы нарвать, — пробормотал Саша себе под нос. — Те самые, из палисадника, что у церкви. Она их любит. Вот Лиза, небось, не знает, какие Диля цветы любит. А я знаю. Я всё знаю про Дилю.
Наша юная Героиня соизволяет начать Свой День
В это время главная виновница торжества соизволила наконец открыть свои очи. Солнце уже косо ложилось на подоконник, рисуя золотые полосы на полу, и пылинки в них кружились, тонкие, невесомые, как маленькие балерины. Воздух в комнате был тёплым, тихим-тихим, будто никто и не дышал. За окном птицы распевали вовсю, заливисто и беззаботно, и их звонкие голоса казались слишком радостными для такого тихого, почти затаённого утра.
Комната Делии, обычно такая светлая и нарядная, сегодня была залита нежным, золотистым светом. На белоснежных стенах, где висели её собственные рисунки — неловкие, но яркие акварели с домиками и цветами, — теперь плясали солнечные зайчики. На стуле, рядом с кроватью, аккуратно сложено её любимое платье, то самое, с синими лентами, которое она надела вчера на ужин. А вот на комоде — шкатулка, подаренная отцом, с резными птичками, и маленькая фарфоровая статуэтка балерины, которую Карен привезла из Парижа. У окна, на подоконнике, стояли в ряд её книжки, некоторые из них уже были зачитаны до дыр, а страницы помяты от частых перелистываний. Занавески, светлые, почти невесомые, слегка покачивались от едва уловимого сквозняка, принося с улицы запах влажной земли и распускающихся почек.
Сначала Делия улыбнулась. Ну, почти улыбнулась. День рождения! Это же праздник! Булочки, наверное, уже готовы, и ленты везде развесили, как она любит. Всё как всегда. Вот бы скорее одеться и бежать вниз, а там... А там ждут!
Она потянулась. Ночная рубашка задралась, открывая худенькие колени. Делия зевнула, прикрыв рот ладонью. И вдруг ощутила, как волосы на затылке слегка свалялись за ночь. Она провела пальцами по спутанным прядям.
— Ох, мамочки, — прошептала она себе под нос, — это же кошмар! Как я так пойду? Ну вот, а потом скажут, что я неряха. Лиза так точно скажет.
И тут же, как муха, залетевшая в ухо, пришло вчерашнее. Медленно, словно сон, что не хочет уходить. Кухня. И Саша там. Как он сидел, а она к нему прижалась. И как он молчал, и плечо у него такое... Такое крепкое. И потом... И потом слова. Те самые, дурацкие, что сама же и сказала.
— Я люблю тебя.
Она же не хотела! Честно. Само выскочило. Будто лягушка из болота выпрыгнула — и вот сидит теперь, прыгает по комнате. От них всё стало... Не так. Всё-всё-всё. Будто книжка, которую читаешь, а там вдруг новая страничка, совсем-совсем незнакомая. И не страшно совсем, нет! Только неловко. И что теперь?